Фатум - Ксения Шаманова

отчаянием, смотрит с экрана прямо на зрителей с такой поразительной проницательностью, что самым совестливым из них делается не по себе. Они на секунду отводят взгляд, но не могут выдержать муки добровольного незнания — снова поднимают голову. И опять видят её — обезображенную недолгим счастьем девочку, что обречена остаться фантазией; непоседливого ребёнка, который вот-вот решится на взрослый поступок.

— Хватит снимать, просто иди ко мне, — раскидывает руки в ожидании объятия. И вдруг начинает смеяться — сначала тихо-тихо, как колокольчик, с такими же мелодичными перезвонами-переливами, затем всё громче, запрокидывает голову и провожает закат нахальным хохотом…

Видеозапись обрывается, а вместе с ней исчезает и новоявленная Лилит.

— Прокурор Лобанова, — судья поднимает кверху небритый двойной подбородок. — Попрошу вас впредь не тратить время на подобные… — он умолкает, подбирая подходящее слово. Снимает очки и протирает носовым платком запотевшие стёкла.

— Выходки, — любезно подсказывает адвокат Егоров. Неожиданная поддержка со стороны судьи заметно приободряет его, и он, помолодевший, счастливый, выпрямляется и опускает руки, которые до этой торжественной минуты были сжаты в кулаки. Бессильная злоба рассеивается, как дым сигареты беглого преступника.

— Подобные выходки, — соглашается Илья Валентинович, причмокивая губами, — это не улика и не доказательство. Это… — он рисует в воздухе небрежный круг, в очередной раз не заканчивая фразы.

— Личное видео, — щёлкая пальцами, замечает Егоров. Он бросает косвенный взгляд на строгую бывшую жену, которая сидит на краешке стула, отодвинувшись от стола, со скрещенными руками на груди и смиренным выражением лица. Что это: буря в тесном стакане, которая грозится с минуты на минуту разбить постылые стены и обрушиться на беззащитный мир? Беги. Спасайся, если можешь. Запомни: ещё не поздно, и у тебя есть шансы до тех пор, пока не наступила следующая секунда.

— Личное видео, — на автомате повторяет господин судья. — Вы же понимаете, что нарушаете правила?

Елена Дмитриевна собирается возразить и даже подаётся вперёд, приготовляясь встать, но внезапно передумывает и сжимает губы в тонкую линию.

— Ваша честь, — адвокат выглядит счастливым, словно судебное заседание уже закончилось и он одержал блистательную победу над своим главным противником. — Суд не волнует психическое состояние самоубийцы. Я лишь хочу доказать невиновность своего подзащитного. Он не причастен к этому делу.

— И между тем вы постоянно пытаетесь выставить бедняжку в дурном свете! — выкрикивает раздосадованный прокурор.

Ветер шелестит и играет с занавеской — поднимается буря. Пластиковый стаканчик падает. Прокурор Лобанова не удерживается. Хочет выбросить в раскалённое пространство ещё одну колкую реплику, но судья выставляет вперёд ладонь, давая понять, что больше не потерпит никаких препирательств.

— Ещё есть свидетели? — Илья Валентинович оборачивается к секретарю. Маленькая сухонькая женщина в сером клетчатом костюме кивает.

— В зал судебного заседания приглашается Ветрова Александра Сергеевна, студентка факультета прозы.

V

Алиса хотела меня убить

Хрупкая, как спичка, гаснущая на ладони. Бледная, как восковые слёзы свечи, гибнущей у изголовья кровати схимника. Маленькая девочка в одежде взрослой женщины, которая собирается победить мир оружием губительной красоты. На колготках — зацепки и узелки, чёрная расклешённая юбка не доходит даже до коленок, небрежно накинутая на плечи кофта не спасает от чудовищного холода. На груди — крест, и свидетельница прикладывает его ледяную плоть к губам. Достаёт пудреницу, морщится, глядя на отражение, пробегает спонжем по щекам, шумно захлопывает, прячет в кожаном рюкзачке, откашливается и натягивает козырёк берета на глаза. Как обычно горбясь, закусывает губу и начинает говорить тихим, немного хриплым голосом:

— Добрый день. Меня зовут Саша Ветрова.

— Мы это знаем, — резко обрывает её прокурор Лобанова. Она сидит, развалившись на стуле, нахально забросив одну ногу на другую, и критическим взглядом оценивает внешний вид свидетельницы. Говорят, блондинки либо понимают друг друга с полуслова, либо с полувзгляда вонзают кинжал в спину. Елена Дмитриевна забирает за уши выбившиеся из причёски пряди и скрещивает руки на груди, точно защищаясь от возможных нападок белокурой девушки.

— Кстати, хочу предупредить вас об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний, — прокурор снова меняет позу, пододвигается к столу и складывает руки домиком. Она разглядывает собственный маникюр с таким удивлением, как будто видит его впервые. Впрочем, нужно же было на что-то смотреть, пока оробевшая свидетельница силится сформулировать новую мысль. Не удивляйтесь и не осуждайте, мол, с факультета прозы, а связно выражаться не умеет; это извечная проблема писателя: он приучается думать с пером в руках или, в крайнем случае, перед горящим экраном компьютера. На вкус и цвет, как говорится… Простите, я отвлекаюсь, и моё повествование становится излишне затянутым. Должны же мы, в самом деле, нащупать кульминацию, чтобы в конце концов опрокинуть читательские ожидания.

— Извините… — Саша закрывает ладонями напудренные щёки. — Я очень сильно волнуюсь, но в моей честности вы можете быть уверены… Если бы Алиса могла меня сейчас слышать… — она достаёт из кармана платок, но так и не доносит его до глаз.

— Насколько я знаю, вы предоставили суду голосовые сообщения, — адвокат выступает вперёд, пряча сзади сцепленные в замок пальцы. Наверное, у него затекла спина — таким мучеником он кажется в эту минуту. Саша Ветрова ухватывается за реплику неожиданного союзника, как за спасительную соломинку. А, по-моему, это признак дурного тона, да ещё и уголовное преступление — нарушать тайну переписки. Судя по всему, когда человек умирает, любые правила обесцениваются, но, согласитесь, никто ведь не знает, что ожидает нас за чертой. Может быть, мы продолжим наше невидимое существование, чтобы с ужасом наблюдать за происками относительно живых существ? Лишённые права на месть, мы обречены оставаться в аду, ведь быть соглядатаем — тяжёлое испытание. Возможно ли оспорить суровость такого наказания?

— Ваша честь, разве это не проникновение в личную жизнь потерпевшей? — словно читает мои мысли прокурор Лобанова. Бывший муж, разумеется, замечает, что она назвала Алису Лужицкую «потерпевшей», а не усопшей, как следовало, и разражается неистовым возмущённым кашлем.

— Ваша честь, — наконец обретает дар красноречия адвокат, — я считаю, что это очень ценные сведения. Позвольте послушать…

Голос 1 (спокойный, но измученный). Приходи на крышу.

Голос 2 (сдавленный, приглушённый; слышатся чьи-то пьяные выкрики, словно на заднем плане идёт пир и, вероятно, во время чумы). Что-то случилось?

Голос 1 (словам предшествует невольно сорвавшийся вздох). Нет… (гул свистящего ветра прячет ещё одно слово). Мне есть что тебе