Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

Я зашил ему артерию полоской собственной проклятой плоти. Нить из обсидиана, вплетённая в его сосуд, пульсировала в такт моему сердцу. Потом симбиоз разорвался. Лиза вырезала мёртвую нить скальпелем. Жека остался без руки, но живой.

Морозов продержал его в карантине три месяца. Обследовал, тестировал, анализировал. Аномальный фон — нулевой. Кровь — чистая. Генетический код — человеческий, без единой аномальной метки. Жека Костромин был чист. Обычный парень с одной рукой и шрамом на плече, похожим на след от укуса чего-то очень злого.

— Спасибо, Доктор, — сказал Жека. Тихо. Без театральности. Без пафоса. — За то, что тогда. В подвале.

— Не благодари, — я покачал головой. — Я тебе руку зашил твоей же кровью. Это моя работа.

— Нет, — он посмотрел мне в глаза. — Не за руку. За то, что не бросил. Ты мог уйти. У тебя коляска, у тебя ноги не ходят, у тебя в груди дыра. А ты остался и зашивал мне артерию на полу, в темноте, без наркоза. Ты… ты тогда сказал: «Если сдохнешь по дороге, я вернусь и зашью тебя заново». Я это запомнил.

Я отвернулся. От таких разговоров у меня всегда чесалось между лопатками — там, где раньше пульсировали фиолетовые вены обсидиановой руки.

— Жека, — сказал я, разворачивая кресло к оперблоку. — Простыни в палату триста двенадцать. И не вздумай курить на лестнице. У меня нос лучше любой вытяжки.

— Бросил, — он усмехнулся. — Три месяца как.

— Молодец. Свободен.

Я поехал дальше. За спиной слышался тихий стук бионического протеза о кафель — Жека шёл по коридору, прижимая к груди простыни. Уличный гопник, который когда-то тусовался у гаражей с битой и матюгами, нашёл своё место в системе здравоохранения. Не потеряв человечности. Не став ни святым, ни героем. Просто человеком, который решил, что мыть полы в больнице лучше, чем гнить в подворотне.

* * *

Загородный пансионат утопал в сирени. Старые яблони, покосившаяся веранда, выцветшие занавески на окнах. Обычный дом престарелых, каких сотни по стране. Пахло варёной картошкой, свежим бельём и старостью — тем особым, сухим запахом, который бывает только там, где люди доживают свой век в тишине.

Мать сидела на веранде, в плетёном кресле, укутанная в шерстяной плед. Майское солнце грело ей плечи. Волосы — седые, тщательно уложенные — блестели в ярком свете. Она пила чай из фарфоровой чашки — настоящей, не больничной. Привезла с собой, из дома. С золотой каёмкой.

— Сашенька, — она улыбнулась. Улыбка была ясной, спокойной. Без тени того ужаса, который год назад сводил её лицо в гримасу паники. — Ты опять без еды приехал? Я Лизе звонила, она сказала, что ты опять одни сухари жуёшь.

— Мам, я хирург. Мы питаемся кофе и адреналином. Это научно доказано.

— Это научно доказанная глупость, — она поставила чашку. — Пирожков хочешь? Здесь поварница — Зинаида Петровна — печёт потрясающие пирожки с капустой. Я ей про твои любимые рассказала, она каждый день печёт.

— Мам, — я подъехал ближе. — Как ты?

— Хорошо, Саша. Тихо. Воздух тут чистый. Сосны. Озеро за рощей. Я по утрам гуляю. Вчера лису видела — рыжую, красивую, прямо у веранды прошла. Не испугалась меня. Я ей крошки бросила, она взяла и убежала.

Год назад она была в пансионате впервые. После того, как я отправил её сюда — подальше от города, от клиники, от всего, что могло напомнить ей о кошмаре. Первые недели она звонила мне ночью. Плакала. Спрашивала про отца. «Он правда приходил, Саша? Или мне это приснилось?» Я отвечал: «Приснилось, мама. Тебе приснилось. Папа давно умер. Он был хорошим человеком. Он любил нас».

Я не говорил ей правду. Не рассказал ни про обсидиановую руку, ни про клон, ни про подземное сердце, ни про то, что отец тридцать лет сдерживал чудовище под городом, а потом передал эту ношу клону — биологическому двойнику меня, — который растворился в белом свете и ушёл под землю, чтобы стать вечным якорем. Я не рассказал ей, что отец в последний момент сказал: «Позаботься о маме, Саша». Я не рассказал, что голос отца звучал тепло, с лёгким корейским акцентом, который он так и не смог побороть.

Но сегодня я расскажу ей другое. Не всю правду — всю правду она не выдержит. Но часть.

— Мам, — я взял её руку. Левую. Моя левая рука — бледная, шрамированная, с едва заметным тремором — лежала поверх её морщинистой ладони. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Про папу.

Она замерла. Чашка звякнула о блюдце.

— Про папу?

— Да. Ты помнишь, он работал инженером?

— Конечно, помню. Он всё время пропадал на работе. Приходил поздно, пах машинным маслом. Я злилась. Думала, он нас бросил, что ему работа дороже семьи. — Она опустила глаза. — А потом он умер. Врачи сказали — сердце. Инфаркт.

— Мам, — я сжал её пальцы. — Он не просто работал. Он делал то, что спасло город. Ты помнишь, как он говорил: «Я делаю это ради вас»? Перед тем, как уйти в тот последний вечер?

Она молча кивнула. Слеза скатилась по морщинистой щеке.

— Он говорил правду. То, что он делал на своей работе, было… опасно. Он знал это. Но он считал, что так нужно. Так надо. Чтобы мы — ты и я — могли жить нормально. Без страха.

— Он… он умер из-за этой работы?

— Он умер, потому что отдал всё, что мог. До последней капли. Он был героем, мама. Настоящим героем. Не таким, как в кино. Он не стрелял, не взрывал, не махал мечом. Он просто делал свою работу. И эта работа спасла тысячи жизней.

Мать молчала. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Она смотрела на меня — на мои седые виски, на шрамы на руках, на инвалидную коляску.

— Ты похож на него, — прошептала она. — Ты такой же. Упрямый. Сломанный. Но не сдавшийся.

— Я не сломанный, мам. Я — хирург.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы, сквозь морщины, сквозь годы. Улыбка была такой же, как у отца в тот последний миг, когда клон, носящий его сознание, стоял в операционной, залитой белым светом, и говорил: «Я горжусь тобой, сын».

— Я знаю, Сашенька. Я знаю.

* * *

Кладбище было тихим. Старое, заросшее, с покосившимися памятниками и выцветшими фотографиями на граните. Я приехал сюда после пансионата. Лиза осталась в машине — она знала, что этот момент мой. Только мой.

Я подъехал к могиле отца по асфальтовой дорожке, которая крошилась от