Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Черновы взяли всерьез обвинения «Вех» против интеллигенции и принялись ее защищать, можно сказать, не щадя себя.

«Энгельгард судил народ, веховцы стали учинять суд над интеллигенцией», – пишет Чернов. Это совершеннейшие пустяки. За что «судил» (неправедным судом) народ г. Энгельгард, обидевшийся за свой максимализм? За то, что, выражаясь словами Чернова, народ «вел себя не по-вулкански». За что судили интеллигенцию веховцы? За то, что она содействовала « вулканским действиям народа»[132]. Как же можно ставить на одну доску эти два суда? Но что до этого Чернову? Он ведь подлинный рыцарь интеллигентщины и защищает ее всеми возможными и невозможными аргументами.

«Неужели Каменев, – пишет Вечев, – не видит даже того, что в относительном ничтожестве этих «кучек» (кучек организованных левых. – Л. К.) ив ненадежности стихийных проявлений – главное оправдание этих кучек перед чрезмерно строгими судьями, которые готовы казнить интеллигенцию за «позорный провал» всего движения».

Увы, должен сознаться, что я действительно не вижу «даже этого», не «вижу» ни главного черновского оправдания перед веховцами, ни вообще никакого оправдания перед ними. Но я вижу очень хорошо, что Чернов-то подыскивает оправдание для себя перед «строгими судьями» из «Вех». И, в конце концов, не все ли равно, где он находит это оправдание, – в «ничтожестве» ли левых, «ненадежности ли стихийных проявлений», в «иллюзиях» ли, или в чем-либо другом.

Важно то, что задача «защищать» интеллигенцию перед «Вехами», найти для нее оправдание и утешение водит рукой Чернова-Вечева, диктует ему его схемы, подсовывает ему либеральные рассуждения, застилает в его глазах все остальное.

Не имели ли мы полного основания охарактеризовать позицию Чернова-Вечева как «самооправдание перед веховской критикой»? Не подтвердило ли его якобы возражение нам правильности нашего диагноза?

Подлинная демократия не может ставить вопрос о 1905 – 1906 гг. с точки зрения необходимости найти утешение для обанкротившихся утопистов народничества и романтиков максимализма. Для нее незачем искать оправдания перед «строгими судьями» из «Вех». Это не судьи, а прокуроры, хотя еще и не правительственные. Их приговору демократия противопоставляет не смиренную просьбу Чернова: «не судите нас с точки зрения зародившихся в буре иллюзий», а горькую правду того, что иллюзиями были призраки конституционного решения русских вопросов, законодательной работы, кадетского министерства; единственно же плодоносной, единственно реальной была тактика, кажущаяся основанной на иллюзиях Чернову, Кольцову, Милюкову.

Чернову кажется убийственным следующий аргумент: «Тот, кто весь смысл этого периода усматривает в прямой попытке силой изменить режим и поставить у государственного руля новую общественную силу, не может прийти к иному заключению, кроме как к тому, что мы остались у «разбитого корыта». Это рассуждение действительно убийственно… но только для Чернова-Вечева, как и для всего бойкотистского народничества. Оно целиком вскрывает психологические корни его бесплодия, его полной отброшенности от жизни. Движение разбито, следовательно, мы у старого «разбитого корыта». Ничего не изменилось. Бойкот новых форм жизни, бойкот выборов и Думы, бойкот легальной работы – естественное следствие этого хода мысли.

Рабочая партия рассуждает не так. Неудача, незавершенность движения для нее отнюдь не обозначает возвращения к «разбитому корыту». Движение разбито: оно ломало, но не сломало; но именно потому, что оно было, условия для дальнейшего движения создались новые, старые задачи требуют новых способов решения, старые цели – новых методов работы. Рабочая партия умеет совместить полную преданность старым целям, полное признание старых путей с работой в новых условиях. Растерявшееся же народничество не может выбиться из этого, кажущегося ему порочным, круга. Покуда оно держится точки зрения конца 1905 г., оно никак не может пробить себе дороги к новым методам работы. Когда в головы его представителей заползает мысль об этих новых методах, эта мысль покупается ценой отказа от «иллюзий» 1905 г., ценой перехода на либеральную точку зрения. Вот это-то противоречие и нашло себе полное выражение в статьях Чернова-Вечева, еще ранее того, как «почин» собственными, можно сказать, боками иллюстрировал одну сторону этой дилеммы.

На этом мы могли бы закончить свою беседу с читателем о новейшей эволюции народничества, или, по крайней мере, некоторых его вождей.

Но нам нельзя не отметить в данном случае одной частности. Вечев очень разобижен тем, что, споря с ним, мы не просто говорим: «мы с вами не согласны», а пытаемся еще охарактеризовать общественно-политический смысл его выступлений и рассуждений. При этом нам, естественно, приходится характеризовать последние то как утопизм, то как шатание в сторону либерализма и т. д. Правильны ли наши оценки? На этот счет наши с Черновым мнения, конечно, расходятся. Где же искать ответа на этот вопрос? В общественном учете тех или других выступлений, в том, как они воспринимаются в окружающей среде, как они регистрируются сознанием тех или других групп, направлений, партий и т. д. И вот в качестве симптомов этого «учета» выступлений Чернова-Вечева мы позволим себе констатировать, что статья Чернова против «Просвещения» произвела большое впечатление… в редакциях двух журналов: «Русской мысли» и «Запросов жизни». В последнем из них (№ 30 за 1912 г.), выступая против большевиков, сочувственно цитирует Вечева г-жа Кускова. В «Русской мысли» приветствует Вечева г. Изгоев. «В последних статьях В. Чернова и Я. Вечева (в № 2 «Заветов»), – пишет г. Изгоев, – много нестерпимого фразерства, общих мест и цитат «по Михайловскому». Но в них есть и «движение мысли», стремление признать старые ошибки, чтобы их впредь не делать. Это уже действительный «пересмотр», которого нельзя не приветствовать… Каменев напал на него за отказ от «революционных иллюзий»… Г-н Вечев правильно разоблачает моральную и политическую несостоятельность этого учения… Большевистская демагогия нам глубоко противна, и мы всецело сочувствуем демократическому негодованию г. Вечева». Так пишет Изгоев.

Быть может, «нападение» со стороны «Просвещения» и приветствия со стороны «Русской мысли» наведут Вечева на полезные размышления о том, что наше нападение не было подсказано дурным характером и что наша характеристика его рассуждений, как либеральных, не была плодом нашего воображения или полемического жаргона.

«Камень», который, как рассказывает Чернов, он бросил в «тихие заводи нашей журналистики», был, как видим, сейчас же подхвачен и надлежащим образом направлен… в революцию. И нам не надо было пророческого дара, чтобы загодя определить кривую полета этого «камня».

Р. S. Моя статья давно уже была отправлена в редакцию «Просвещения», когда мне удалось ознакомиться со статьей Л. Мартова, вызванной разбираемой статьей Я. Вечева[133]. По существу политических соображений В. Чернова Л. Мартов пишет вот что: «Очень левый В. Чернов изложил – в виде исключения – очень «ликвидаторские» мысли о тактике левых партий во время событий 1905 —1907 гг… В.