Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

между прочим, в том, что неизбежная и необходимая самокритика народничества идет совсем по другому руслу. Вместо того чтобы пересмотреть свой «социализм» и свою «политику» с точки зрения последовательно-демократического реализма, народничество в лице своих авторитетных представителей ведет этот пересмотр с точки зрения… либерализма. (Мы не говорим здесь о имеющем меньшее значение, но все же характерном параллельном «пересмотре» с точки зрения последовательного интеллигентского анархизма.)

Перескочить от социального утопизма и интеллигентского максимализма к либеральной умеренности не значит еще совершить плодотворную работу критического исследования прошлых ошибок. Это значит – только к старым ошибкам прибавить новые, пожалуй, горшие и показать свою полную неспособность действительно подойти к новому решению старых задач.

Наши указания на процесс либеральной самоликвидации народничества в статьях Чернова и Вечева, на их уклон «от демократизма к либерализму» вызвали ответ «Заветов», имевший сомнительное счастье понравиться демократам… из «Русской мысли» и «Запросов жизни».

Это счастье, однако, не случайно. «Заветы» прибегли к… странному приему обсуждения принципиальных вопросов.

Они сочли за благо обойти почти все существенные пункты нашего разбора выступлений Чернова и Вечева. (Пример: об отношении народников к либералам, об их оценке кадетов в лице Муромцева, чему я посвятил центральное место моего разбора, Вечев не сказал в своем ответе ни одного слова.) Зато Вечев целиком использовал прием, введенный в русскую литературу, если не ошибаюсь, Катковым в его полемике с тогдашними эмигрантами, и с тех пор бывший нераздельной собственностью «Нового времени», а затем г. Изгоева.

Борьба с ликвидаторством внутри рабочей партии вызывала обширную литературу. К глубокой важности вопросам принципиальным в этой литературе присоединились вопросы менее важные – организационные, а иногда и совсем не важные, но в известных условиях неизбежные, – личные. Литература эта по характеру обсуждавшихся в ней принципиальных вопросов не могла стать достоянием широкой читательской массы[127].

Что же делает Чернов?

В легальной литературе, ни слова не говоря о принципиальных пунктах полемики, он собирает букет «пикантных» словечек из полемической литературы и преподносит их неосведомленному читателю, указывая на себя как на образец благонравия и благоприличия.

Подобное использование недоступной читателю литературы есть, вероятно, новое «подтверждение» верности Чернова «тем старым, славным литературным заветам, которые вменяли в нравственный долг литератору известную щепетильность»… Чернов специально поклялся верности этим заветам в первой же книжке журнала. И подтвердил их: сначала помещение романа г. Ропшина, затем катковско-изгоевскими приемами полемики. Эти последние уже были названы в литературе «пакостническими». Я к этому ничего добавить не имею и не хочу.

Но послушайте, господа, помещая романы Маркевича, то бишь… Ропшина, которые ваши же бывшие единомышленники по праву назвали «контрреволюционной беллетристикой», и прибегая к катковским приемам полемики при обсуждении принципиальных вопросов, чьи «заветы» вы выполняете?.. Неужто вы думаете, что торжественные клятвы на верность «славным заветам» и пафос «объединения» способны заменить соответствующие дела?

Если я на страницах нашего журнала завел о Чернове речь, то только потому, что в его статьях я увидел «попытку оценки общественного движения последних лет». Это тема, важнее которой нет для русского публициста, и Чернов знает, что не мнение его о том или другом отдельном событии, а именно общая схема его, общий тон его критического пересмотра всего движения в целом заставили меня заняться его статьями. Русский читатель не только имеет право, но обязан потребовать от всякого ответственного политического деятеля, прежде всего, точной, ясной, недвусмысленной формулировки итогов его размышлений над эпохой 1905-го и последующих годов. Такую формулировку Чернов и Вечев поостереглись дать. Но все же из ряда их статей можно было вышелушить этот общий итог их воззрений на эту эпоху. Мы дали себе труд это сделать. В результате перед нами вырисовалась довольно стройная – на свой манер – схема, в которой нашли себе место ответы на все основные вопросы политической жизни страны: и общая характеристика движения, и оценка роли различных классов в нем, и характеристики действий революционных партий в их взаимоотношении с правительством и либерализмом.

Что же лучше!.. Беда была только в одном – схема Чернова и Вечева была – и остается – закругленной, логически стройной либеральной схемой. В самом деле, что развивали Чернов и Вечев в своих статьях? Вот что: «Движение 1905 —1906 гг. не было революцией», «своевременность решительных программ» была «иллюзией», движение со всеми решительными программами и решительной тактикой «скакнуло» слишком далеко; для левых правильной тактикой была не тактика наступления, а «темпоризирование», мудрая постепенность развития. Из этого вытекает для Чернова – по отношению к либеральной тактике соглашений – определенный тактический рецепт: левым надо было посторониться и не мешать кадетам, которых Чернов – в лице Муромцева – считает демократами, вступить в соглашение со старой властью. Всякая другая тактика левых, т. е. та тактика, которая была реализована в октябрьско-декабрьские дни, объявляется «легкомысленной», «бесплодной», противоречащей здравому смыслу.

Именно этими словами формулировали мы взгляды Чернова, выраженные в его статьях в «Современнике». Исписав в ответ на нашу статью более двух печатных листов и наполнив их пространным докладом читателю о скверном, бранчливом характере автора этих строк, Чернов умудрился не сказать об этом основном нашем обвинении, о том, что предложенная им схема движения есть либеральная схема, ни одного слова. Это недостойно демократического публициста. «Взявшись за гуж, не говори, что не дюж», – взявшись за обсуждение вопросов об октябрьско-декабрьских днях, о роли левых и либералов в революции, не надейся, что удастся подменить обсуждение этих вопросов пышными фразами о пользе «объединения». В своей заметке об ответе Чернова нам г. Изгоев похваляется, что он предсказал неприятность нашего «изобличения» Чернова и Вечева в «капитуляции перед веховской критикой». Что же, для этого не надо быть пророком. Мы не можем остаться равнодушными, когда под демократическим и даже якобы социалистическим соусом демократической аудитории за подписями демократов преподносятся либеральные рассуждения.

Первое звено черновского рассуждения таково: «движение конца 1905 года имело… не смысл революции, хотя бы и неудавшейся, не смысл переворота, хотя бы и недоношенного. Оно имело смысл колоссального духовного переворота». Мы указали, что это исторически неверно, что для 1905 – 1906 гг. нельзя противопоставлять «духовного» переворота революции. Чернов не нашел ничего, что бы он мог противопоставить нашим воззрениям, но зато он решил определить точнее, в каком смысле он отказывается усматривать революцию в движении 1905 —1906 гг. Революции, на его взгляд, – это попытки «силой изменить режим и поставить у государственного руля новую общественную силу». Но мы спросим Чернова: ломали?.. Да, ломали. Сломали?.. Нет, не сломали. Но тот, кто стал бы доказывать – в каких бы целях он это ни