Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

была не революция», что «своевременность решительных программ» была «иллюзией», что движение со своими решительными программами и решительной тактикой «скакнуло» слишком далеко, что для левых правильной тактикой было бы «темпоризирование», мудрая постепенность развития (под ударами г. Дурново). Из всего этого вытекает – по отношению к либеральной тактике соглашений – определенный тактический рецепт: рабочим надо было «погодить» и пропустить вперед «примирителей» – кадетов, «демократов»-Муромцевых.

И эту тактику Чернов рекомендует теперь даже не для июня 1906 г., а для ноября 1905 г. Это логично, но это и значит расписаться в полном непонимании хода и логики классовой борьбы в России в конце 1905 г. и начале 1906 г. Это и значит – за «духовным переворотом» не разглядеть реальных классовых сил, действовавших на арене истории, а за «политическим университетом» не разглядеть страны, вступившей уже на путь действий.

Мы уже видели первый вывод из черновской теории – отказ от «иллюзий того времени». Теперь мы видим и второй – вступление на путь либеральной политики. И этого существа дела не могут скрыть самые яркие антилиберальные фразы. В своих рассуждениях о «прошлом» Чернов дал образчик мещанского «глубокомыслия», образец обывательской оценки. Причем «оценка» эта произведена «обывателем», засосанным контрреволюционным болотом.

Как объяснение того, что было, схема Чернова совершенно неприемлема для того класса населения, который шел и идет во главе освободительного движения. Неприемлема для него и та «мораль», которая получается в результате рассуждений Чернова.

Но, быть может, и эта схема, и эта мораль не есть личное достояние автора: и то и другое очень недурно отражает мысли и настроения отсталых элементов движения, тех именно мещан «гор. Окурова» и жителей «деревни Дурновки», на которых, по словам Чернова, «распространяясь концентрическими кругами и все слабее по мере отдаления от центра, движение сказывалось каким-то глухим и совершенно неопределенным смятением и тревожным ожиданием». Путаное непонимание и естественное – хотя и временное – разочарование, а отчасти недовольство, охватывающее эту среду на другой день после того, как были разбиты надежды и чаяния, связанные с революцией, и отразили статьи Чернова. Там, на этой периферии разбитого движения, естественны разговоры о том, что «рабочие скакнули слишком далеко», что вот если бы они вели себя «поосторожнее», то, может, что-нибудь и вышло, там не изжили еще либеральных иллюзий и там есть еще место для тяготения к либеральным схемам. Бессвязная и недисциплинированная политическая мысль отсталых элементов движения, все время колебавшихся между радикализмом желаний и либеральным кадетским обманом, нашла свое воплощение в рассуждениях Чернова. И далеко не только в области рассмотренных вопросов «колебания» в момент движения увенчались подчинением либеральным схемам в момент его упадка.

Но тому классу, который поставил своей задачей очищение политического сознания широких масс населения от всякого подчинения либеральным и антидемократическим обманам, незачем брать в свои сотрудники идеологов, способных лишь закреплять в своих писаниях предрассудки отсталых элементов. Не сотрудничество, а упорное разъяснение этих предрассудков – вот задача данного момента.

Это, между прочим, и наш ответ на «объединительные» призывы Чернова. «Объединение социалистических фракций» – этот лозунг кажется ему крупным выводом из крупных событий, которых мы касались выше. Но читателю не трудно будет заметить, что, как вывод из рассуждений Чернова, этот лозунг имеет всю видимость пустого, по существу мещанского, благопожелания. Нельзя «объединить» сознания передового класса с предрассудками отсталых элементов движения. Мещанство – думать, что «объединение» наверху разрешит хоть что-нибудь в столкновении различных – передовых и отсталых – элементов «внизу».

Разложение эс-эров[126]

(Ответ В. Чернову)

Активное народничество вступило в 1905 г. как типично-интеллигентская организация, с сильно выраженным тяготением к крестьянству. Интеллигентская стихия внесла в партию свои, индивидуалистические методы борьбы и чисто политический радикализм; стремление найти базу в крестьянстве, равно как и старая интеллигентская традиция принесли облачение мелкобуржуазного утопического «социализма».

Испытаний революции эта комбинация не выдержала. Создание «трудовичества» знаменовало, что партия не способна выполнить своих задач в крестьянстве. С другой стороны, интеллигентские элементы отрывались от масс, создавая на двух полюсах свои, уже чисто интеллигентские группы: направо «отцы» – «народные социалисты» с либеральным привкусом, налево – «дети» с привкусом явно анархическим.

Эпоха реакции должна была в сильнейшей степени обострить и ускорить этот процесс разложения старой идеологии. Ибо дело тут шло именно о разложении, о крахе устоев, отправных точек социально-политической ориентировки.

Партия создавалась не как отражение постоянной силы современного общества, а как временная комбинация, вызванная к жизни определенной специфической задачей и опиравшаяся на две силы, не имеющие социалистического будущего: интеллигенцию и крестьянство. В то время как задачей социал-демократии являлась организация рабочего класса для борьбы за конечные цели, а завоевание демократии лишь эпизодом (хотя бы и бесконечно важным), для народничества этот «эпизод» исчерпывал все.

Решение данной задачи для рабочей демократии обозначало лишь дальнейшее расширение элементов ее программы и тактики, для народничества же решение этой задачи обозначало бы конец, уничтожение всех основ его существования.

Но поэтому и потрясение 1905 г. совершенно различно должно было отозваться на рабочей партии и на народничестве. Для пролетарской партии выступила задача найти новые методы борьбы за свои постоянные цели. Для народничества наступила эпоха полного пересмотра всех «ценностей» его программы и тактики. Внутрипартийные «несчастия» (дело Азефа) одно время как бы прикрыли этот существенно важный процесс внутрипартийного разложения, отвлекли внимание от существа дела к его поверхности.

Всякая общественная группа имеет право умереть, лишь разрешив поставленные перед ней задачи. Классовая партия пролетариата умрет, когда уничтожится классовое общество. Народничество – в широком смысле слова – как отражение чаяний и стремлений задавленного помещиком крестьянства, умрет, когда будет уничтожено самодержавие в России. До этого момента оно в той или другой форме найдет себе место среди других течений и направлений общественной мысли. Но изменения, внесенные 1905 г., в том и заключаются, что та форма народничества, которая соединила крестьянофильский утопически-реакционный «социализм» с интеллигентским полулиберализмом, полуанархизмом, существовать далее не может. Для этой комбинации места больше нет. Зато есть место, и место новое для последовательно демократической крестьянской партии. Сумеет ли старое народничество занять это место? Сумеет ли оно из интеллигентской организации с крестьянофильскими симпатиями превратиться в демократическую массовую партию, выкинув за борт интеллигентскую повадку качаться между либерализмом и анархизмом? Всякую исходящую из среды народничества попытку пересмотреть старое мировоззрение с точки зрения создания подобной массовой и последовательно-демократической крестьянской партии должно было бы приветствовать. Под ударами подобного пересмотра должны были бы пасть и реакционный утопизм, и мирно уживавшаяся с последним постоянная тяга старого народничества к либерализму.

Признаки полного распадения старого народничества заключаются,