Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Ф. Кокошкин, характеризует его позицию как «признание того, что желательная реформа при всем своем коренном значении д о л ж н а быть произведена не иначе, как при непременном и живом участии самой власти»; он сам писал о своей партии и своей «заботе о вящем утверждении в стране авторитета государственной власти», его друзья свидетельствуют, что в их и его задачи никогда не входил подрыв самого принципа монархии; П. Милюков свидетельствует, что задачей своей Муромцев почитал «примирить страну с властью». Это находит свое разъяснение в словах Гредескула о том, что «Муромцев не находил для себя никакого удовольствия даже в необходимом, исторически неизбежном разрушении». И г. Гредескул, конечно, прав. Отношение Муромцева к «власть имущим» было отнюдь не «разрушительным». В июле 1905 г. Муромцев входит в сношения с гр. Сольским. «Оба остались друг другом довольны». В конце года, по свидетельству г. Милюкова, Муромцев «беседует» с гр. Витте и «принимает по приглашению последнего участие в заседании совета министров, посвященном пересмотру избирательного закона 6 августа». 22 ноября Муромцев опять беседует с Витте.

В эпоху первой Думы, проводя со своего председательского места кадетскую антидемократическую политику, обрывая речи трудовиков и социал-демократов, – Муромцев в то же время ведет переписку с Треповым о кадетском министерстве, беседует о том же с «двумя-тремя сановниками» и, наконец, получает прямое предложение от П.А. Столыпина. Наконец, на «Выборгском» процессе Муромцев объясняет, что видел свою задачу в том, чтобы «отвести» движение с путей решительной борьбы со старым строем. Вот несколько фактов, взятых нами со страниц весьма скупой на подобные признания кадетской литературы («С.А. Муромцев». Сборник статей Винавера, Милюкова, Кизеветтера и др.). Эти факты известны В. Чернову; он их цитирует. А теперь скажите: есть ли во всем этом хотя бы гран, хотя бы намек на какой-либо демократизм? Мог бы высказываться, так вести себя какой угодно демократ, хотя бы наибуржуазнейший, но д е м о к р а т. Не встает ли из этих заявлений, шагов и «бесед» фигура типичного контрреволюционного либерала, ищущего союза с «исторической властью» против демократии? Одного из самых правых членов партии, вся деятельность которой была прямым вызовом демократии, – партии, вся тактика которой была проникнута контрреволюционными тенденциями, все взоры которой были направлены после 6 августа 1905 г. к «верху», а не к «низу», Чернову благоугодно было почесть «демократом»! Мало того, этому либеральному чиновнику он поет гимны. Да ведь как! «С.А. Муромцев, – пишет Чернов, – типичный представитель демократического либерализма старого типа в его «идее». Я хочу сказать, что он был не характерным средним экземпляром данного течения, со всеми его слабыми и сильными сторонами: нет, сильные стороны его были в Муромцеве развиты в наибольшей степени, слабые же – были смягчены… Не без намерения также употребил я термин «демократический либерализм». Ибо в России, наряду с последним, хорошо известен типичный земско-дворянский либерализм, известны даже потуги на либерализм плутократический».

Как видите, на взгляд Чернова, С.А. Муромцев был лучшим представителем сильнейших сторон лучшего из известных видов буржуазного демократизма. Невысоки же требования Чернова! С таким уровнем требовательности только и можно продолжать до сих пор воспевать «парижскую конференцию» 1904 г.[125], на которой «социализм» народнического типа уже при первых шагах движения демонстрировал свое тяготение к «демократам» типа Муромцева и Милюкова.

Не подтверждает ли все это правильности той характеристики, которая уже в 1907 г., на основании всего предшествующего опыта, была дана большевиками позиции «народничества», как позиции постоянного колебания между подчинением гегемонии либералов и «решительной борьбой». Это тяготение мелкобуржуазных элементов к подчинению либерализму должно было особенно ясно сказаться в момент упадка борьбы того класса, который решительно противопоставлял свою тактику тактике либерализма.

Достаточно было хотя бы временного ослабления этого противовеса, чтобы либеральные тяготения сказались, как в статьях Чернова, во всем своем блеске.

В статьях Чернова 1911 г. о «демократе» Муромцеве мы имеем только лишнее свидетельство того, что с 1904 г. единомышленники Чернова ничему не научились.

Не научились даже распознавать за маской своих «союзников» – кадетских «демократов» – подлинные черты контрреволюционных либералов. А уж не кадетская ли партия приложила все старания, чтобы сделать это ясным для всех желающих видеть? Правильно говорит тот же Чернов: «Кому хочется быть одураченным, тот, конечно, всегда будет одурачен» .

Дело тут, однако, далеко не только в желании быть одураченным. Дело в том, что в схеме движения, как она рисуется Чернову, «демократам» типа Муромцева и Милюкова отведено определенное и важное место.

По поводу либеральной тактики соглашений с властью и по поводу комбинаций с министерством из кадетов, в частности, Чернов пишет:

«Я не обвиняю кадетов за то, что они оказались такими щепетильными и сдержанными по отношению к заигрываниям Витте. Я знаю, как много можно сказать против политического флирта с подобным деятелем… Но с точки зрения кадетской тактики тут была допущена несомненная политическая ошибка… Момент был, в своем роде, единственный… Если когда-нибудь за истекшее время кадетская тактика могла принести некоторые плоды, то именно в этот момент. Представители земских либеральных кругов могли занять ответственное положение».

Вы понимаете, читатель? «Я не обвиняю», «я знаю», что «много можно сказать против»… но… но была допущена несомненная ошибка, «момент был исключительный», «кадетская тактика (тактика соглашения с властью) могла принести некоторые плоды».

«Язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли»; но вглядитесь в эти слова, и вы увидите, что ведь, по существу, это упрек «левого» Чернова либералам за то, что они оказались слишком требовательны, слишком щепетильны с властью и «пропустили момент»… пойти с ней на соглашение на ею предлагавшихся условиях. Ведь это полная индульгенция, больше, чем индульгенция контрреволюционному либерализму!

Почему не удались все попытки соглашения, несмотря на наличность доброго желания и с той и с другой стороны, со стороны власти (или хотя бы некоторых ее элементов) и со стороны либералов? Потому что при данных размерах тех уступок, которые давала власть, кадеты не надеялись справиться с революцией. Обостренность гражданской войны – вот где лежала причина кадетской «требовательности и щепетильности». Жалеть, как жалеет Чернов, о том, что «момент был упущен», что комбинация не удалась, – значит или говорить пустые, ничего не значащие слова, или же жалеть о том, что борьба внизу слишком обострилась, что она сразу поднялась на такую ступень, где «примирителям страны с властью» не оставалось места.

И если это так, а это несомненно так, то из хаоса черновского непонимания, легкомыслия и путаницы вырисовывается в конце концов довольно стройная схема.

Мы уже видели, что «это