Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Г. Чернову положение дела в 1905 —1906 гг. рисуется донельзя просто. С одной стороны стояла власть, морально «внутренне ослабленная, но которая по-прежнему физическую силу имела на своей стороне», с другой стороны… «политический университет», представлявший лишь «мираж огромной силы».

Совершенно ясно, что при этом школьническом представлении, подменивающем живой процесс классовой борьбы печальными плодами мысли отрезвевших интеллигентов, вся тактика упирается в одно положение: «надо было годить».

О, трезвенные умы, о, глубокомысленные Пфули, переигрывающие великие акты народной борьбы на шахматной доске домашнего изготовления.

«Впечатление, произведенное первой забастовкой, – пишет Чернов, – было колоссально. Позиции, завоеванные левыми партиями благодаря ей, были как нельзя более благоприятны и для всенародной проповеди своих идей, и для какой угодно широкой организации своих сторонников».

Какая, подумаешь, Аркадия! Но послушаем дальше.

«Этому делу, казалось бы по здравому смыслу, и нужно было посвятить все силы, а не уменьшать собственного престижа неосторожными действиями, рисковавшими вместо демонстрации своей силы превратиться в демонстрацию своей слабости».

И дальше – в стиле смешливого водевильства – Чернов излагает – в семи картинах – легкомысленную и противоречащую «здравому смыслу» тактику левых, не нашедших в себе достаточного «благоразумия», чтобы «годить», и достаточно выдержки, чтобы не «заскакивать» вперед со своими «решительными программами». Чем больше вчитывались мы в «здравомысленные» соображения Чернова, тем сильнее вспоминали мы «здравый смысл» российских либералов, подсказавший им характеристику тактики после 17 октября, как тактики «кровавой и бесплодной».

Надо, поистине, все забыть и стать на какую-то совершенно особую точку зрения, чтобы написать, что после 17 октября условия были как «нельзя более благоприятны и для всенародной проповеди своих идей, и для какой угодно широкой организации своих сторонников» и что эти «благоприятные» условия были испорчены не чем иным, как выступлениями левых, главным образом, второй и третьей забастовкой.

Прямо трудно было ожидать, чтобы аргументы, которые показались г. Морскому удобными для того, чтобы оправдать перед д-ром Дубровиным тактику графа Витте в борьбе с революцией, оказались настолько соблазнительными для В. Чернова.

По Чернову выходит, что с одной стороны было правительство, не осмелившееся наложить свою руку на «благоприятные» для левых условия пропаганды и агитации, а с другой стороны – левые, которые поперли на рожон, раскрыли своими выступлениями «свое бессилие», вывели правительство из столбняка и сами навлекли на себя удар пребывавшей в параличе власти.

Да ведь вы забыли г. Дурново, добродушнейший из историков! На самом деле было как раз обратное: была власть, уже 18 октября перешедшая в наступление, и движение, которое только с боя, пядь за пядью, могло отстаивать завоеванные позиции.

Немедля после 17 октября – погромы, которые с 18 по 24 октября охватывают до 100 городских поселений и которые г. Морским относятся к «предвиденным» элементам политики гр. Витте, – локаут, начавшийся с казенных заводов и, по объяснению того же Морского, «не без ведома гр. Витте»; объявление военного положения в Польше, военный суд для кронштадтских моряков, затем нападение на профессиональную организацию почтово-телеграфных служащих, объявление на военном положении всего района крестьянских волнений и рассылка генерал-адъютантов – вот факты конца октября и начала ноября, которые Чернову угодно назвать «благоприятными условиями» для всенародной проповеди своих идей и для какой угодно широкой организации своих «сторонников» и к которым он считает возможным применять тактику выжидания. Но тут «годить» значило бы очищать позиции без разговоров перед лицом наступающих сил, тогда как нужно было или отбиваться, или подчиниться, как подчинился им на деле либерализм. «Третьего» не было дано именно потому, что это не была ни приятельская партия в шахматы, ни игра в «политический университет».

И по поводу событий того времени непозволительно забывать верные с научно-исторической точки зрения слова Маркса: «В революции, как в войне, всегда необходимо смело наступать, и преимущество на стороне нападающего; и в революции, как в войне, в высшей степени необходимо рисковать всем в решительный момент, как бы неравны ни были силы… Понятное дело, что во всякой борьбе поднимающий перчатку рискует быть побитым; но есть ли основание признать себя побитым и подчиниться ярму, не обнажив меча?» И дело здесь не только в «измене», о которой дальше говорит Маркс, а в том также, что эта тактика оказывается объективно выгоднее.

Та же школьническая теория, или, точнее, типично обывательская схема и та же тактика выжидания шутит плохие шутки с Черновым, когда он приступает к выяснению своего отношения к роли буржуазных, либеральных партий.

На эту тему «Современник» высказался в статье того же Чернова в IX книжке. Статья называется «Либеральный демократ старого типа» и с самого начала вызывает удивление тем, что определение «демократ» отнесено в ней ни к кому другому, как к… С.А. Муромцеву[124]. Из дальнейшего не трудно убедиться, что слово «старый» употребляется здесь в противопоставлении «новому», «желтому» «национал-либерализму» веховцев. Выходит, что «старый» здесь псевдоним «хорошего», а вместе с тем, что Муромцев – в сознании Чернова – выступает как тип хорошего демократа. Но «демократ» есть или точное политическое понятие, или ничего не говорящее слово, прикрывающее ничего не стоящее благоволение ко «всему хорошему»…

Что же дало право Чернову оценить Муромцева «демократом» хорошей школы?

Чернов на протяжении долгих страниц возится с попытками определить внутреннюю сущность муромцевской натуры. Не знаю, интересно ли это. Но ясно, однако, что ничего другого, кроме портрета благонамеренного, аккуратного и работящего чиновника, именно чиновника, в результате этих исследований не получилось. Чернов долго возился с фактами, цитатами, сопоставлял, исследовал, хвалил Муромцева за любовь к труду, сообразил, что именно «вместе с трудом в его натуру глубоко вросло неразлучное с трудом демократическое начало» (что, между прочим, совершеннейшие пустяки: усидчивый чиновник и демократическое начало – две вещи разные!..) – ив результате этих длинных экскурсий обмолвился фразой, хорошо рисующей духовный облик его героя, но за которой совсем незачем было так далеко ходить…

«Муромцев от молодых когтей был благоразумным перестарком», а проще говоря, был чиновником по всему складу своей натуры.

К чему же были все эти хорошие слова о «труде», о глубоко вросшем «демократическом начале», о внутреннем «отщепенстве» от барства, столь обильно рассыпанные Черновым в его характеристике духовного склада Муромцева?

Посмотрим теперь, какой материал был у Чернова для характеристики общественно-политической физиономии Муромцева.

«Муромцев всю жизнь возился то с буржуазией, то с дворянством»… Он «то ухаживает за помещиками, то за купцами, за думцами», пытаясь «сделать запрещенную точку зрения удобоприемлемой (выделено нами. – Л. К.) для этих объектов своего внимания»… Он стоял за «октроированную конституцию»; его единомышленник,