Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Что касается интеллигентских групп партии, которые определяли всю политику и тактику ее, то уже во время революции они доказали свою полную неспособность противостоять либерализму (иллюстрацию этого мы видели в статье «Блок вчерашнего дня»). Характерным образчиком коренного расхождения между эс-эровскими интеллигентами, неизменно капитулировавшими перед кадетами, и подлинными стремлениями крестьянской массы надо считать политику той и другой группы в Государственных Думах. (Это расхождение прослежено в книге Ленина «Аграрная программа русской социал-демократии в первой русской революции».)

В эпоху контрреволюции этой интеллигентской группе эсэров был нанесен сокрушительный удар разоблачением провокаторской роли главы боевой организации партии и фактического руководителя всей террористической работы – Азефа. Двусмысленная роль виднейших членов партии, как В. Чернов, Б. Савинков и др., до конца защищавших Азефа, а затем безнаказанно выпустивших его из своих рук, вызвала громадный кризис внутри партии.

Несмотря на стремление во что бы то ни стало сохранить официальное единство партии и примирить внутри ее фактически далеко расходящиеся элементы, партия фактически делилась на 3 группы. В одну сторону уходили чистые террористы, называвшие себя тогда левыми социалистами-революционерами и фактически совершенно порвавшие с социализмом. В другую сторону уходили умеренные элементы партии, фактически порвавшие и с терроризмом, и с социализмом и явно превращавшиеся уже тогда (1910—1914 гг.) в идеологов буржуазных верхушек деревни (Авксентьев, Бунаков и др.). Эта группа издавала в эти годы журнал «Почин», отражавший явный упадок революционных стремлений в среде партии с.-р. Кстати сказать, именно эта группа с самого начала войны окончательно порвала с последними остатками социализма и целиком перешла на точку зрения оборончества. Этой же группе принадлежала руководящая роль в партии эс-эров после февральской и до октябрьской революции 1917 г.

Центровая группа партии (Чернов, Ракитников и др.) пыталась замазать раскол и разложение партии и при помощи красивых фраз и революционной жестикуляции прикрыть глубокое идейное и социальное банкротство партии.

Нами, большевиками, наблюдавшими в годы контрреволюции это моральное, идейное и социальное крушение партии социалистов-революционеров, не исключалась, однако, тогда возможность, что из осколков этой партии может создаться подлинная крестьянская партия, идущая до конца в республиканской демократической борьбе против монархии и помещичьего землевладения, но окончательно ликвидирующая свои претензии на социализм. В борьбе против царизма такая откровенно-буржуазная, но революционная и демократическая партия, организующая верхи крестьянства, несомненно, могла бы сыграть положительную роль. Для этого, однако, требовалось, чтобы партия эта не только скинула лживые и явно не идущие к ней одежды социализма, но и заняла позицию непримиримой борьбы с кадетским либерализмом. Господа Черновы оказались не способны и на это: сохраняя лживую, «социалистическую» фразеологию, они прикрывали ею свое фактическое подчинение политике кадетов.

Характеристика эс-эровской партии в этот период дана на двух образцах: на статьях Чернова, в которых ясно выразилась зависимость эс-эровской идеологии и политики от буржуазного либерализма, и на романе Савинкова-Ропшина, в котором отразились типичное для широких кругов эс-эров интеллигентское отречение от массовой борьбы и беспринципный авантюризм, прикрытый по контрреволюционной моде мистическо-индивидуалистическим плащом. И Чернов в разбираемых ниже статьях, и Савинков в своем романе целиком показали те именно черты эс-эровской интеллигентщины, которые так широко и наглядно развернулись в 1917-м и последующие годы.

1905 год и социалисты-революционеры

От демократизма к  либерализму[118]

Перед нами несколько последних книжек нового журнала «Современник». В них останавливает на себе внимание ряд статей В. Чернова, представляющих в своей связи попытку оценки общественного движения последних лет. Подобная попытка должна привлечь к себе внимание, тем более что с оценкой нашего недавнего прошлого в данном случае выступает признанный «вождь» народнического «центра». Что же вынесла эта народническая «ортодоксия» из революции?

Начнем с оценки октябрьско-декабрьских дней.

В статье, вызванной книжкой А. Морского: «Исход русской революции 1905 года и правительство Носаря» и посвященной именно этому периоду, В. Чернов пишет:

«Движение конца 1905-го и отчасти 1906 г. имело вовсе не тот смысл, который ему иногда присваивают: не смысл революции, хотя бы и неудавшейся, не смысл переворота, хотя бы и недоношенного. Оно имело смысл колоссального духовного переворота» [119].

Итак, не революция, а духовный переворот. Что же, однако, значит это противопоставление ? Конечно, революции, массового народного движения не может быть без «духовного» переворота. Но если «духовный» переворот есть неизбежный спутник революции, переворота не только духовного, то не всегда «духовный» переворот непосредственно ведет за собой революцию, не всегда «оружие критики» непосредственно переходит в «критику оружия». Хочет ли сказать В. Чернов, что в России этого перехода не произошло? Его противопоставление не может иметь никакого другого смысла.

«Давно пора понять, что это не была «революция».

Что же это было?

«Атмосфера растерянности власти и преувеличенной веры в «революцию» (кавычки В. Чернова) было условием необыкновенно благоприятным для превращения России в огромный политический народный университет с многочисленными странствующими лекторами, с общедоступными курсами политики и социализма».

Увидеть в России 1905 —1906 гг. не страну, охваченную революцией, а всего лишь «огромный политический университет» – значит совершенно не понять характера происходивших событий, значит избрать такой пункт наблюдения, с которого реальные очертания классовой борьбы той знаменательной эпохи неизбежно должны совершенно расплыться в тумане общих и пустых фраз о «духовном перевороте» и т. д. и т. п.

Осмелимся доложить неожиданно прозревшему В. Чернову, что революция и есть переход «огромного политического университета», в который превращается страна по мере нарастания и обострения элементов кризиса, к действиям.

«Фабричные мастерские и деревенские сходки были превращены в аудитории», – пишет Чернов, поясняя свою мысль, что «это-де была не «революция», а превращение России в «огромный политический университет». Но только ли в «аудитории»? Из этих «аудиторий» не вышла ли непосредственно волна организованного и массового движения? Или, на взгляд В. Чернова, как и на взгляд писателей из «Вех», небывалые в мировой истории забастовки и крестьянские «волнения» были лишь «экспериментами», чем-то вроде «физических опытов», проделывавшихся «слушателями» по указаниям «странствующих лекторов» для иллюстрации «общедоступных курсов по политике и социализму», по примеру того, как проделываются опыты студентами в университетских лабораториях под руководством профессоров?

Увы! Эта точка зрения, которую в устах «народника», а не вехиста Чернова должно назвать по меньшей мере… легкомысленной, развивается им с удивительной… последовательностью.

«Огромная масса населения, в сущности, была лишь пассивным свидетелем того, как при парализованности и растерянности власти ничтожные, в сущности, кучки энергичных, организованных в левые партии элементов превращаются чуть ли не в хозяев положения… Страна была приучена к тому, что кто палку взял, тот и капрал».

Тут, кажется, легкомыслие «просто» переходит