Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

перестает жевать на всем протяжении своего очерка. Она сводится к тому, что поражение революции является «логическим результатом самоизоляции пролетариата в буржуазной революции» (стр. 225, выделено нами. – Л. К.).

Мы слышали в революционную эпоху из социал-демократических рядов призыв к «изоляции реакции». Но, признаться, в первый раз слышим обвинение пролетариата в том, что он в эпоху революции занимался тем, что сам себя изолировал.

Несколькими строками выше выписка из статьи единомышленника и товарища Д. Кольцова по сборнику засвидетельствовала нам состояние армии в эпоху «самоизоляции» пролетариата. Вы помните, уважаемый историк? – «благодаря ноябрьскому протесту (который вы называете «ноябрьским поражением») (стр. 238) петербургских рабочих – движение в воинских частях приняло широкие размеры. Этот момент был самым опасным моментом для старой власти за все время революции».

От армии ли «самоизолировал» себя пролетариат, почтенный историк?

Теперь послушайте другого своего единомышленника и тоже товарища по изданию, П. Маслова (N.B. Мы нарочно цитируем ваших единомышленников, ибо их вы лишены возможности заподозрить по череванинскому рецепту в «увлечении» и в том, что они слишком «горячие головы».) Если вам недосуг перечитать все те 25 страниц и те 10 главок, которые этот ваш единомышленник должен был посвятить простому описанию «крестьянского движения» после 17 октября, т. е. за октябрь, ноябрь и декабрь 1905 г., то перечитайте, по крайней мере, хоть эти его заключительные слова.

«В итоге осеннего крестьянского движения в России оказались сожженными, разграбленными, вообще уничтоженными свыше 2000 усадеб, причем убытки только по 19 затронутым движением губерниям определяются… в 29 миллионов руб. Крестьянским движением конца 1905 г. было охвачено более 160 уездов Европейской России, не считая Кавказа и Польши» (там же, т. II, ч. II, стр. 260—261), и на тех же страницах вы найдете указание, что это крестьянское движение было не чем иным, как восстанием.

От кого же или чего же изолировал себя пролетариат в октябрьско-декабрьские дни? И какими методами «самоизолировался» он? Читателю не трудно ответить на эти вопросы. Пролетариат оказался изолированным от либеральной буржуазии и ее предательской тактики своей революционной борьбой, пробуждавшей к революционной жизни армию и крестьянство. Историку-меньшевику, историку-ликвидатору может не нравиться революционная тактика пролетариата, ему может казаться большой ошибкой политический разрыв пролетариата с буржуазией, поставивший пролетариат во главе революционной деревни и революционизирующейся армии, ему может даже казаться, что самоограничение пролетариата в революционной борьбе спасло бы буржуазную революцию, но все это не дает ему еще права утверждать, что пролетарская борьба покоилась на «революционных иллюзиях» и «невесомых величинах» и что тактика его была тактикой «самоизоляции».

И незаконен ли будет теперь вопрос о косоглазии почтенного «историка»? Мы уже видели, как странно легли для него тени и свет по ту и сю сторону царского манифеста. Теперь мы убеждаемся, что стоит сойти со сцены либеральной буржуазии, и ему уже начинает казаться, что на сцене ничего нет, хотя его сотрудники и докладывают ему почтительно о крестьянском восстании, о массовом движении в войсках, наконец, о «так называемых» вооруженных восстаниях в городах. «Самоизоляция»! – изрекает наш историк. «Изолируйтесь от заразы либерального недомыслия», – должна ответить этому историку социал-демократия.

* * *

Жалкое словечко о «самоизоляции пролетариата в буржуазной революции» вскрывает только ту жалкую идейку, с которой наш историк подошел к рабочему движению в революции. Идейка эта в том, что, ежели бы пролетариат вместо фантастической «самоизоляции», которой он будто бы занимался, занялся реальным «самообкарнанием» своей революционной борьбы, то из этого проистекло бы нечто полезное для «общенациональных» задач.

На фоне крестьянского движения, при звуках стремительно разраставшихся (слова Е. Маевского) солдатских и матросских бунтов, в самый опасный момент для старой власти и на пороге нового взрыва крестьянского движения Советы Рабочих Депутатов должны были стать и стали завязями новой революционной власти и, как таковые, органами непосредственной борьбы за власть, вырываемую из рук старого режима. В этой своей борьбе они не могли апеллировать к самоограничению пролетарской борьбы во имя тех слоев буржуазии, которые в борьбе революции за власть видели угрозу не только старой монархии, но и своим мечтам о новой монархии.

Пролетариат апеллировал не к ограниченности революции, а к ее расширению, хотел опираться и опирался не на колеблющийся либерализм буржуазии, а на радикализм крестьянских слоев. Поэтому он вполне заслужил упрек Д. Кольцова в том, что он опирался на «иллюзию, дававшую возможность видеть на исторической сцене только себя и больше никого» (стр. 234), в том, что он оперировал «невесомыми величинами» и принимал их за «реальные факторы» (стр. 236 – 237) и, наконец, в том, что его призывы «к удесятерению работы для планомерной подготовки последней всероссийской схватки» выросли на почве беспочвенного «оптимизма».

Но как раз то, что мещанину представляется апелляцией к «невесомым величинам» и беспочвенным «оптимизмом», было для пролетариата апелляцией от предательского поведения либерализма к основным силам революционного процесса, не «оптимизмом», не верой, не взрывом чувства, а глубоким сознанием неизбежности революционного пути развития и готовностью на этом пути положить к ногам истории всю накопленную энергию и весь запас своего революционного воодушевления. Именно эта апелляция к «невесомым величинам», эти «иллюзии» и «оптимизм», свидетельствующие о том, что пролетариат, если и не был в контакте с либерализмом, зато был в контакте с гением революции, – это и сделало движение российского пролетариата принципиально революционным, залогом и источником всякой будущей российской революции, придало ему тот интернациональный характер, который сделал движение российских рабочих в рамках буржуазной революции исходным пунктом нового этапа в борьбе международного пролетариата за социализм. Умственное мещанство не видит этого: его «реализм» заключается в том, чтобы не ценить всего того, что поднимается над уровнем сегодняшних записей его приходно-расходной книги.

Революция разбита… не достаточно ли ему этого, чтобы обрушить на голову пролетариата упреки в «переоценке» сил, а на его представителей излить язвительную иронию обманувшегося мещанина по поводу их «спешки» (стр. 236), опрометчивости, слов «о последнем бое»?

Мещанский аршин, издевающийся над пролетарской борьбой, – это такое зрелище, от которого поневоле потянет на свежий воздух. Читатель не посетует поэтому на длинную цитату: она взята из «очерка», тоже написанного после разбитой революции, она оценивает такой момент в революции, который можно по его решающему значению приравнять к ноябрю—декабрю 1905 г., наконец, и весь «очерк», и данное место «тоже» критикует поведение пролетарских групп в революции. Сравните эту оценку с той, для которой девизом служат слова: ах, поторопились, ах, переоценили, ах, «о последнем бое не могло быть и речи»!..

«Но в революции, как в войне, всегда необходимо смело наступать, и преимущество на стороне нападающего; и в революции,