Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

как в войне, в высшей степени необходимо рисковать всем в решительный момент, как бы неравны ни были силы… Правда, собрание и народ, если бы сопротивлялись, могли быть побиты; Берлин мог подвергнуться бомбардировке, и сотни людей могли быть перебиты, не помешав окончательной победе королевской партии. Но это не было резоном сдаваться сразу. Поражение после доброго боя – факт не меньшего революционного значения, чем и легко одержанная победа… Собрание и народ в Берлине, вероятно, разделили бы судьбу двух вышеназванных городов (Парижа и Вены), но они пали бы со славой и оставили бы по себе в душе уцелевших желание мщения, которое в революционные времена является одним из сильнейших побуждений к энергичному и страстному действию. Понятное дело, что во всякой борьбе поднимающий перчатку рискует быть побитым, но есть ли это основание признать себя побитым и подчиниться ярму, не обнажив меча?

«В революции тот, кто занимает решающую позицию и сдает ее вместо того, чтобы заставить врага изведать его силу при нападении, неизменно заслуживает имени изменника».

Духом этих слов Маркса был проникнут пролетариат в решающие месяцы русской революции. И поэтому он должен был подвергнуться упрекам Д. Кольцова. Но печально это только для Д. Кольцова. Ноябрь—декабрь создали такое положение, что российский пролетариат для того, чтобы не подпасть под характеристику последних строк марксовой цитаты, должен был изменить тактике либеральной буржуазии. Особенно выпукло, рельефно и ясно (особенно, ибо никогда тактика революционного пролетариата не сливалась и не была похожей на тактику либерализма) разделение задач и методов борьбы либерализма и пролетариата сказалось после 17 октября. Совершенно естественно поэтому, что наш «историк» возводит декабрьские «ошибки» пролетариата к октябрю.

«Декабрьская тактика явилась неизбежным продолжением октябрьской и ноябрьской, – пишет он на странице 245, – проявлением той переоценки своих сил, которая сказалась в деятельности Петербургского Совета Рабочих Депутатов». Вот та единственная закономерность, которую готов признать наш историк; закономерность «ошибок», вытекших-де неизбежно из того, что пролетариат и после 17 октября продолжал развивать свою революционную тактику, «самоизолируясь» от буржуазного либерализма.

В этом объяснении декабрьской «опрометчивости» из октябрьской «самоизоляции» – закономерность того обстоятельства, что с либеральной схемой в руках нельзя понять пролетарского движения, нашла себе окончательное выражение.

И действительно, проповедь «ассимиляции неприятельских позиций», критика революционных методов пролетарской борьбы, как приводящих к «изоляции» от либеральной буржуазии, игнорирование рядом с этим той задачи борьбы революции за власть, которая была поставлена всем предшествующим развитием и того крестьянского восстания, на фоне которого развертывалась деятельность Советов Рабочих Депутатов как зачаток революционной власти, наконец, усмешечка по поводу «декабря» – разве же это не законченное политическое воззрение? Читатель решит, имеет ли оно что-либо общее с социал-демократией.

* * *

Перебрать все ошибки и кривотолкования Д. Кольцова нет здесь никакой возможности.

Мы поэтому оставим в стороне чрезвычайно остроумное соображение Д. Кольцова о том, что «успехи соц.-дем. в то время (во время революции) были прямо пропорциональны социально-экономической отсталости данной местности». Обойдем также его приветствие характеру стачек середины 1906 г., в которых рабочие доказали будто бы свое понимание «необходимости отделения политического движения от профессионального» (стр. 280), равно как и находящееся в связи с этим сожаление о том, что еще к середине 1907 г. «о б щ е е в политике еще преобладало над частным» (стр. 336). После всего, что мы знаем уже о Д. Кольцове, даже это сожаление не может нас удивить.

Но от историка вы вправе потребовать верного описания. Взгляните же, как Д. Кольцов описывает. Приступая к описанию положения рабочего класса «до и во время 1-й Думы», Д. Кольцов пишет: «Из понесенных поражений был сделан только один вывод: одних только сил рабочих недостаточно… и ему надо искать себе союзников… нет, даже не искать, ибо один только возможный союзник и имеется у рабочих – это крестьянство… В рабочем классе начинает усиливаться вера в приближающееся крестьянское восстание. Вера эта питалась… успехами «трудовиков»… демагогическим тоном некоторых лидеров этой… группы»… Легкомысленен же русский рабочий класс: достаточно, оказывается, трудовиков и демагогического тона их лидеров, чтобы он поверил в восстание… Но если Д. Кольцов окончательно лишен способности уразуметь, что «вера» в крестьянское восстание была убеждением в неизбежности революционного пути для раскрепощения России, если ему кажется удобнее свести это убеждение пролетариата к его «легковерию», то следовало бы ему все же справиться… с историей. Из нее ему не трудно было убедиться, что не вера пролетариата в эпоху 1-й Думы была легкомысленна, а легкомысленно объяснять эту веру легковерием, как это делает наш «историк».

На стр. 277-й 2-го выпуска II тома того же издания, где пишет Д. Кольцов, он нашел бы следующий подсчет. «Подводя итоги крестьянского (экономического) движения весной и летом 1906 года, Н. Саваренский насчитывает, что оно охватило 215 уездов, или половину уездов всей России, тогда как осеннее движение 1905 г. наблюдалось только в 161, или 37% уездов (выделено нами. – Л. К.). Так как же, уважаемый историк рабочего движения, находясь между этими двумя волнами крестьянского движения, политическое значение которого не может быть тайной и для вас, проявлял ли пролетариат особое легковерие, когда полагал, что «ему надо искать себе союзника… в крестьянстве»?

Еще пример того, как умеет наш историк обращаться с исторической перспективой. На стр. 265 он, критикуя бойкот 1-й Думы, толкует о том, что «уже первое выступление рабочих в 1906 г. должно было показать сознательным элементам, в какой мере апатия и усталость стали овладевать массами и насколько непрочны оказались результаты объединительной работы предыдущего года». А через 4 страницы оказывается, что 1 мая 1906 г. «опять подчеркнуло революционность пролетариата» и явилось «воистину небывалой в России мобилизацией!» (стр. 269). Очень хорошо. Но как же быть с «апатией» и отсутствием результатов работы 1905 г.?.. А на стр. 277 уже оказывается, что «к концу мая и началу июня 1906 г. стачечное движение охватило громадную площадь, увеличивающуюся с каждым днем» (выделено всюду нами. – Л. К.).

Но если при описании 1905 г. Д. Кольцов потерял всякую перспективу, заменив ее либеральным аршином, если для 1906 г. факты ломают его перспективу, то в 1907 г. он, наконец, находит себе свое надлежащее место.

По мере того как упадочные настроения начинают овладевать отдельными группами рабочих, когда, отбив их атаки, правительство штыками загоняет их в рамки, отведенные рабочим на заднем дворе 3-й июньской монархии, по мере того как массовая борьба сменяется приспособлением и «общее» отходит на задний план перед «частным», наш историк бросает тогу критика. И так же, как для его понимания 1905 г.