Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Если вышеизложенные выводы насчет русской революции и роли пролетариата имеют несомненный реакционный смысл в устах социал-демократа, то совсем иное значение они имеют в устах мелкобуржуазного демократа. В его устах критика, данная разобранными статьями, вполне законна и естественна. Больше того, эта критика хорошо формулирует то, что вызывает неудовольствие подобного демократа в пролетарской партии и в пролетарском движении. Для идеолога мелкой буржуазии и реакционная утопия «идейной нации», и реакционная критика «рано совершившейся дифференциации политических партий», и, наконец, оппортунистическое представление о критике либерализма, ослабляющей-де движение, – все это неизбежные и – по нынешним временам – уже достаточно поношенные одежды. Но не надо, щеголяя в этих одеждах, выдавать их за марксистские. Промежуточное положение всегда вредно, а в данном случае оно еще, как мы видели, неизбежно порождает стремление найти кажущийся выход в попытках повернуть назад колесо истории. Освобожденная же от своих противоречий политическая мысль меньшевиков – авторов «Общественного движения» – легко станет центром мобилизации европеизирующейся городской буржуазной демократии.

Мы не можем не считать поэтому хорошим предзнаменованием для процесса размежевки пролетарской и буржуазно-демократической идеологии, что теоретик «Группы осв. труда» не счел возможным прикрыть своим именем первые шаги последней.

С Г. В. Плехановым у нас вполне определенные и точные разногласия. Они серьезны, значительны и не раз еще вызовут в русской социал-демократии принципиальное обсуждение и споры. Но видимо, осуждены на крушение всякие попытки под флагом этих разногласий провести идейную контрабанду в идеологию революционной социал-демократии, с какой бы стороны эти попытки ни делались.

В непоколебимости этой идеологии и в самом характере и условиях развития русского рабочего движения мы видим залог того, что Потресову и его единомышленникам не скоро придется отпраздновать успех их попыток ликвидировать «исконную идею русского революционного марксизма».

Меньшевистский критик пролетарского движения[110]

К изучению социальных явлений можно приступать с различными методами в руках. Но из всех возможных методов изучения социальных явлений два особенно характерны. Один из них, которым руководствуются марксисты, заключается в изучении внутренней логики развертывающегося процесса.

Другой метод нашел себе точное отражение в тех словах, которыми поэт-барин, граф Алексей Толстой, характеризовал свое отношение к мужику:

Есть мужик и мужик;

Коль мужик не пропьет урожаю,

Я того мужика уважаю…

Русскому рабочему движению так не повезло, что за его историю в революционные годы брались до сих пор писатели, придерживающиеся – к большому ущербу для результатов их исторических трудов – метода графа Алексея Толстого. Первый «историк» «пролетариата в революции», Череванин, установил, как известно, что пролетариат, несомненно, «пропил урожай», и потому отказал ему в своем «уважении».

Теперь второй публицист, взявшийся за эту же тему, написавший очерк под заглавием: «Рабочие в 1905 —1907 гг.», Д. Кольцов[111], на протяжении 10 печатных листов пытается убедить читающую и интересующуюся рабочим движением публику в том, что Череванин прав и что поелику «мужик» пропил-таки урожай, он никакого уважения не заслуживает.

Нельзя сказать, чтобы наш новый «историк» был совершенно лишен способности смотреть на свой предмет – рабочее движение в 1905 —1907 гг. – глазами исторического материалиста. Он делает иногда попытки проникнуть в самый механизм пролетарского движения в России, у него иногда пробивается – слишком слабо, правда, – стремление понять ту закономерность, которая руководила сменой форм революционного движения пролетариата. Но, увы! это только попытки, только поползновения, вернее, воспоминания о марксистской точке зрения.

Господствующим же и определяющим является для Д. Кольцова угол зрения бухгалтера, сверяющего грандиозный процесс выступления российского пролетариата на революционный путь с приходно-расходной книгой, составленной для российской революции общественным мнением российского либерализма.

Надо сказать, что с этой точки зрения перетряхивать – по-кольцовски – еще раз историю рабочего движения за время революции было, пожалуй, излишним трудом: перед судом мещанской политической бухгалтерии приговор над ним вынесен и экзамена перед этим судом российский пролетариат не выдержал… Бесплодность тактики пролетариата после 17 октября стала уже общим местом нашего либерального общественного мнения. Результатом «безумия» (см. «Пролетариат в революции», стр. 67) объявил революционные выступления пролетариата после манифеста Череванин. Результатом «революционных иллюзий» объявляет теперь ноябрьско-декабрьское движение Д. Кольцов.

Бесплодная и безумная тактика, выросшая на почве революционных иллюзий, – такова та формула, в которой великолепно умещается и сожительствует корыстный «реализм» либеральной оценки рабочего движения с бескорыстной ограниченностью социал-демократического оппортунизма.

И еще характернее этой общей оценки то обстоятельство, что она специально приурочена к ноябрьско-декабрьскому периоду.

Перелистайте очерк Д. Кольцова. Его первые 7 главок посвящены описанию эпохи от 9 января до 17 октября 1905 г. Вы не найдете в этих главах ни самомалейшего умения понять закономерность того процесса, который вел пролетариат от частных забастовок к всеобщим стачкам, политическую всеобщую стачку делал этапом классовой борьбы с буржуазией и, наконец, сливая воедино максимальные политические и минимальные (в смысле нашей программы) экономические требования, делал восстание неизбежным. Но зато вы не найдете в этих главах никаких словечек о «революционных иллюзиях», об «увлечении», о «переоценке своих сил», о «недооценке» сил врагов и т. п.

Требование 8-часового рабочего дня, всеобщие стачки, сражение в Иваново-Вознесенске, баррикады в Лодзи, восстание в Одессе, все, что уже летом 1905 г. являлось провозвестником решительных мер борьбы и что в октябрьско-декабрьский период получило свое полное развитие, милостиво регистрируется нашим историком, не вызывая в нем сомнений насчет уместности и плодоносности этих форм борьбы. Конечно, он не преминет скорбно пожалеть, приступая к описанию летних месяцев 1905 г. – месяцев начавшейся вооруженной борьбы, – о том, что «боевые задачи начинают брать верх над всеми другими» (?), но – в общем и целом – он приемлет и баррикады, и восстание, и повышенную экономическую борьбу, и даже «боевые задачи»… до 17 октября. Но вот манифест дан… и наш историк решительно отказывается от роли объективного описателя, он чувствует, что теперь как раз вовремя перейти к роли критика… пролетарской политики. С его точки зрения, так близко в этом вопросе подходящей к соображениям г. Милюкова, пролетариат после 17 октября решительно начинает «пропивать» не только свой, но и чужой «урожай». Все, что делает пролетариат в ноябрьско-декабрьские дни, преисполнено ошибок, заранее обречено на неудачу и является плодом «переоценки своих сил».

Это распределение света и тени в рабочем движении по сю и ту сторону сакраментальной даты 17 октября поневоле внушает опасение, что наш историк рабочего движения не уберегся от соблазнительных конструкций российского либерализма, для которого 17 октября есть тот момент, когда революция, до того «великая и славная», перешла в