Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

когда вы в гегемонии видите результат увлечения интеллигенции пролетариатом, результат «монопольного положения» «Искры», как единственного в России свободного органа. Действительная идеология гегемонии, действительная идея «Искры» коренились не в истории газет, «Искры» или «Освобождения», а гораздо глубже: в том взаимоотношении классов, которое раскрылось в революции.

И если бы наш историк искал корней идеи гегемонии не в своем собственном недомыслии, а в действительной роли пролетариата в революции, он должен был бы обратить внимание на факты, засвидетельствованные его же сотрудниками. А они вот каковы.

«В массовом движении мог играть исключительное влияние только рабочий класс», – пишет П. Маслов (стр. 655), безграмотно («играть влияние») подходя к признанию, что в городах движение носило «характер почти исключительно рабочего движения» (стр. 556, выделено Масловым).

Другой автор, А.М. (т. е. Мартов), подводя итоги сборнику, пишет о факте руководящей роли пролетариата в движении, о том, что «все остальные оппозиционные слои города были или раздираемы внутренними противоречиями, или слишком малочисленны, или не имели одинакового с ним значения в хозяйственной жизни» (стр. 673). И подобных признаний – десятки не только в социал-демократической, но и в эс-эровской литературе. Реальный ход революции подтвердил «теорию» «Группы осв. труда» и «Искры»: «буржуазная революция под гегемонией пролетариата».

Таково и свидетельство сотрудников Потресова, отнюдь не склонных к идее гегемонии: оба они в этой роли пролетариата видят причину слабости движения и предвидят успех только от укрощения «классовых страстей» пролетариата, несдержанность которых слишком-де далеко заводила пролетариат в его борьбе. Но тем паче, значит, мы можем поверить их свидетельству, показывавшему, что идея гегемонии отражала как раз реальную роль пролетариата в русской революции, из этого факта делала политические выводы.

Странным же должен показаться наш историк, объясняющий господство идеи гегемонии в русской социал-демократии «монопольным» положением «Искры» и узревший последний удар этой идее в факте возникновения эсеровской «Революционной России» и либерального «Освобождения». Между тем оформление либерализма и конец монополии «Искры» обозначает лишь возможность для рабов идеи гегемонии – с трудом сносивших «ярмо» социал-демократической «исключительности», как сам Потресов или на другом полюсе Мартынов, – немедленно броситься в объятия «общенациональных задач». Другие же, оставшиеся верными делу «пролетариата, борющегося под собственным знаменем» и во имя своих классовых интересов, отличных от социальных интересов всех других классов, продолжали в своих построениях отстаивать идею пролетариата, присоединяющего к себе революционную демократию в борьбе за новый строй, как с крепостническими силами старого порядка, так и с ограничивающими тенденциями буржуазной оппозиции. Доминирующее положение пролетариата в ряду всех других оппозиционных и революционных сил подсказывало «Искре» проповедь той тактики, которая действительно скоро стала тактикой открытой борьбы масс. В этом ее заслуга и это же причина недовольства наших критиков и историков, с одинаковым усердием обрушивающихся и на «Искру», и на тактику пролетариата в революции.

Потресов свидетельствует, что «в первом же номере «Искры» очередная задача политической агитации в рабочем классе и его политической организации упирается в идею гегемонии пролетариата и его социал-демократического авангарда в деле политического освобождения России» (стр. 613, выделено нами. – Л. К.).

Мы не можем здесь дать детальной картины политического облика «Искры», достаточно для нашей цели будет показать, какое содержание вкладывала «Искра» в эту идею гегемонии, т. е. какие политические и тактические выводы она из нее сделала. И вот что характерно: даже тот материал, который дают для характеристики «Искры» враждебные ей Потресов и Мартов, показывает, насколько трезво и реально учла «Искра» положение пролетариата среди других сил русского общества и задачи, выдвигаемые перед ним ходом действительной борьбы. Она учла буржуазный характер революции – и это было ее боевым пунктом в борьбе со всяческой революционной романтикой народничества, но она учла также и национальные особенности русской буржуазной революции, ее специфические черты, и это было основой ее борьбы со всяческим оппортунизмом тех, кто во имя общенационального характера движения, во имя шаблона буржуазной революции вел линию подчинения пролетариата «общим задачам» или «союзу» с буржуазией во что бы то ни стало.

Поняв «первенствующее политическое значение рабочего движения в буржуазной революции России», «Искра» видела задачу партии пролетариата в том, чтобы ее позиции соответствовали этой роли рабочего движения. На каждом повороте она боролась с «передачей руководящей роли в руки буржуазной демократии», справедливо видя в руководящей роли пролетариата гарантию максимальных завоеваний для пролетариата в революции. Констатируя первенствующее значение рабочего движения для успешной революции, направляя партию пролетариата к отвоеванию себе руководящей роли в освободительном движении, «Искра» видела в этом условие доведения буржуазной революции до конца, до крайних пределов развития заложенных в новой русской экономике революционных возможностей. «Мы должны развить революционную мысль и революционное дело до последних пределов и должны объявить непримиримую борьбу всему, что подтачивает нашу революционность» (№ 18). Дело доведения буржуазной революции до конца, до полной очистки почвы от всех остатков крепостничества – и экономического, и политического – мыслимо, однако, лишь как дело пролетариата, становящегося во главе революционных слоев населения против не идущего дальше половинчатых мер либерализма и против его попыток собрать вокруг себя демократию. Совершенно логичной поэтому была на страницах «Искры» жестокая кампания разоблачения истинного характера либерализма. Кампания эта дала блестящие результаты, учесть которые оказалось возможным лишь в самом ходе революции, когда всяческие попытки либерализма заполучить себе рабочую аудиторию терпели фатальное фиаско[104].

Этим для умевшей мыслить по-марксистски «Искры» отнюдь не исключалось признание прогрессивности оформления  либерализма. Мы уже видели выше в среде марксистов людей, для которых признание наличности тех или других оппозиционных фракций в общественной среде было в то же время признанием необходимости для пролетариата соглашения с ними. Для них совершенно недоступны основы революционной тактики «Искры». К этому типу марксистов принадлежит и Мартов, облыжно обличающий теперь «Искру» в том, что она не замечала «прогрессивного значения одновременного, под влиянием «освобожденцев» совершающегося, выхода имущей оппозиции из аморфного состояния в состояние политической партии» (стр. 102). Это ложное обвинение неоднократно повторяется в сборнике и, конечно, имеет тот смысл, что служит удобным подходом к главному обвинению в низкой оценке буржуазии и слишком высокой оценке роли пролетариата, в «большевистской исключительности».

Но наши авторы в своей прокурорской поспешности не обратили внимания на ту формулу отношения к либерализму, которая, признавая прогрессивность роста буржуазной оппозиции, в то же время делала перед лицом этого факта другие выводы, предвидевшие «решительную борьбу» с либерализмом за влияние на пробуждающиеся народные массы и, следовательно, за определение характера и метода революции.

Эта формула была дана во втором номере «Зари» и так излагается Потресовым (стр. 612):

«Мы будем, – писал Ленин, – приветствовать рост политического самосознания в имущих классах, мы