Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

будем поддерживать их требования, мы постараемся, чтобы деятельность либералов и с.-д. взаимно пополняла друг друга». Но «м ы никогда и ни в каком случае не откажемся от решительной борьбы с теми «иллюзиями» либерализма, которые позволяют ему предполагать, «будто возможно еще парламентерство со старым режимом»… и т. д. (Напомним, что эти слова Ленина относятся к 1902 г.; «иллюзии» либерализма отчасти изменили свой характер в дальнейшем, и сообразно этому другие «иллюзии» стали объектом той же «решительной борьбы».)

Совершенно ясно, что автор, цитируемый Потресовым, признавал «союзников пролетариата»: он только нашел их там, где либеральные «иллюзии» выбивались из голов объективным революционным положением данного слоя: в крестьянстве, мелкой сельской буржуазии, поставленной в данный момент в революционное положение самым ходом вещей.

Но ни Мартов, ни Маслов, ни Потресов не могут взять в толк, как, признав прогрессивность факта оформления буржуазной оппозиции, можно занять резко критическую позицию в сути ее программы и тактики; метод «подталкивания путем критики», путем резкой позиции пролетариата – единственные методы, которые действительно приводили к обострению позиции и самого либерализма – не существует для наших историков. С момента появления на сцене либерала они знают лишь одно правило поведения: ради бога, не пугайте, не запугайте его! И это правило кажется им настолько незыблемым, что, очутившись перед социал-демократом, последовательно критикующим либерализм, они начинают кричать: смотрите, он не признает прогрессивности факта появления имущей оппозиции, он недооценивает ее и т. д. и т. п.

Мы знаем уже общественные корни этой странной ошибки зрения наших историков: они лежат в том, что идея «общенационального движения», идея согласованного шествия «всей оппозиции» шла вразрез с «решительной» борьбой и ортодоксальной «исключительностью» «Искры», а вскоре встретила препятствие в самом классовом характере движения пролетариата. Загипнотизированные этой идеей, наши историки гораздо более поэтому сражаются с «решительной» критикой либерализма – социал-демократами и с «иллюзиями» рабочего класса, чем с либеральной критикой «нетерпимости» пролетариата или чем с «иллюзиями» либерализма.

Поэтому-то свои открытия в области истории русской социал-демократии Потресов дополняет новым открытием чуть ли не «социал-демократического» содержания русского либерализма.

Между кличем: «Да здравствует армия», которым либеральное «Освобождение» открыло политическую кампанию 1904 г., и провозглашением земского ноябрьского съезда «общественным» мнением всей России, которым оно этот год завершило, «Освобождение» выпустило несколько демократических нот. Для Потресова этого достаточно, чтобы, забыв и предшествующее, и последовавшее, поспешить записать: «Либерализм демократизировал свои программные требования, в известных пределах он пытался стать социальным». В скором времени, во имя этих своих открытий, Потресов потребует от пролетарията и от пролетарской партии «смягченного отношения» к буржуазному либерализму.

И вот, как в свое время против «исключительности» и «нетерпимости» «Группы осв. труда», т. е. как раз против ее идеи о политической роли пролетариата в революции, так теперь против тактических выводов из этой идеи, сделанных «Искрой», поднимается волна оппозиции. Общественное содержание этих волн до известной степени одно и то же; поэтому последняя волна так много заимствует у старой и в форме, и в содержании своем.

Надо подчеркнуть, что для новой линии сотрудничество с буржуазной оппозицией стало именно принципом, а не только решением той или другой тактической задачи. Положенный в основу деятельности, этот принцип приводит новую линию – меньшевизм – фактически к тактике, которая ведет рабочий класс к роли привеска буржуазной оппозиции, к той роли, которую рабочий класс играл во всех буржуазных революциях XIX в. и в разъяснении опасности которой был смысл существования социал-демократической партии до буржуазного переворота.

Но это сотрудничество, соглашательство с буржуазией не могло удерживаться, конечно, только в области тактики, оно незаметно для самих авторов его должно было постепенно окрасить весь их теоретический багаж. Мы уже видели, как под влиянием этого принципа исказилась история русской соц.-дем. в руках его сторонников, как улетучилось для них все содержание идейной борьбы «Группы осв. труда» и «Искры». И мы сейчас увидим, как теория сотрудничества с «имущей оппозицией», ставши руководящим принципом, привела авторов «Общественного движения» к прямо реакционным нотам в области истории рабочего движения в России. Характер поворота от «Искры» намечен уже и в разбираемом сейчас I томе истории революции, но, конечно, лишь в следующих томах мы найдем полное раскрытие общественно-политического содержания меньшевизма. Переходя к описанию первых этапов поворота части «искровцев» от принципов революционной соц.-дем., Потресов пишет: «Его (революционно-марксистского течения) стремительный организационный успех внутри партии до поры до времени не позволяет развиваться самокритике, а та почва под ногами, которая ощущалась в непрерывно растущем движении рабочего класса, казалось, давала все шансы на выполнение соц.-дем. роли вождя освободительного движения» (стр. 625, выделено нами. – Л. К.). Увы, Потресов скоро убедился, что это только «казалось». (Что это была реальная задача, над которой надо было работать, чтобы пойти в ногу с реальным движением класса, это ему и в голову, конечно, прийти не может.)

Убедился же он в ошибочности того, что ему «казалось», сейчас же, как только увидел, что рядом с соц.-дем. организуются другие партии. А из такого характера наступившего разочарования вытекал и новый лозунг поворачивавших, будущих меньшевиков, лозунг, для характеристики которого сам Потресов нашел удачное выражение: «смягченное отношение», т. е. смягченное отношение как к оппортунизму, так и к буржуазному либерализму.

Статья Потресова в этом томе не выходит за пределы тех месяцев, которые предшествовали так наз. «земской кампании» и окончательному самоопределению меньшевизма. А поэтому, говоря о начале меньшевизма, Потресов мог п о к у д а ограничиться такой характеристикой: «Перед литературой меньшевизма стояла боязнь «торичеллиева пространства» и диктовала ей как смягченное отношение к оценке прошлой деятельности «экономистов», так и готовность приветствовать самые несовершенные усилия самоорганизации пролетариата».

Эта самохарактеристика слишком мягка и благожелательна. «Смягченное отношение» должно было распространяться на все большее пространство, захватить в область своего действия антипролетарское движение, совершенно логически привести к поддержке кадетских лозунгов, к урезыванию программы, и оставить в качестве объекта «не смягченного отношения» лишь одно: революционную идеологию и «классовые страсти» российского пролетариата. В последнем же мы сейчас убедимся. Для этого взглянем на сторонников Потресова: А. Егорова и А. Мартова.

Статья Егорова захватывает уже, хотя мельком, эпоху «земской кампании» и дает нам поэтому первый пример «смягченного отношения» на деле. По поводу роли соц.-дем. в этой кампании у Егорова есть одно лишь соображение: рабочие, «вопреки предостережениям новой «Искры»[105], старались более всего заклеймить перед массами недостаточность и недемократичность ее (буржуазной оппозиции) требований; а это при данных условиях грозило ослабить поднимавшееся общественное движение» (стр. 410).[106]

Если принять во внимание, что несколькими строками выше Егоров берет отношение к «земской кампании» как момент «окончательного самоопределения