Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

поступить не могла, ибо еще раз прав противник этой идеи, Потресов, заявляя, что она является «исконной концепцией революционного русского марксизма». «Борьба с ними (с противниками этой «исконной» концепции) – это борьба за существование социал-демократии в современной России», – писала еще «Группа освобождения труда».

Ко времени возникновения «Искры» в результате борьбы различных тенденций ставится на очередь коренной политический вопрос во всей его сложности. Какая идея и какой класс будет главенствовать в русском революционном движении? «Национальная идея» подчинит ли себе классовую борьбу пролетариата и буржуазный либерализм, оттеснив социал-демократию, добьется ли руководящей и направляющей роли в движении?

На высотах идеологии – в области философии и этики – свергают с трона освободительные стремления пролетариата, водружая на «очищенном» месте знамя «человеческой личности», а в области политики пролетариат приглашается подчинить свои специфические задачи «национальной идее». Создается система – с направленным против партии рабочего класса острием, – в которой, по выражению «Освобождения», «идея либерализма и политической свободы впервые занимает не побочное, а центральное место».

История в ближайшие годы раскрыла общественно-политическое содержание этих, кое-кому казавшихся темными, формул. Теперь уже не трудно, в этой критике роли пролетариата, в «национальной идее», в «центральном месте» либерализма, в нападках на пролетарскую «исключительность» увидеть идейную подготовку к реальной борьбе с теми методами и целями русского рабочего движения, которые выходили за пределы торговли с властью за буржуазную монархию.

Борьба с забастовками, с Советами Рабочих Депутатов, проклятия восстанию, вплоть до «безумия стихий» и до «красной тряпки» г. Милюкова, уже включены в эту «систему» и вытекли из одного источника, из стремления придать движению характер, наиболее выгодный для эксплуататорских классов.

Мы видим, таким образом, что вопрос о «гегемонии» не был ни злокозненной выдумкой Ленина, как это представляет наш мудрый Потресов, ни результатом того или другого «метода мышления», как это рисуется меньшевистским историкам. Этот вопрос был центральным узлом, где сходились все противоречия первой русской революции. Буржуазия или пролетариат, «национальная идея» освобождения или классовая борьба – все проблемы русской революции сходились у этого пункта, и потому-то «Искра», к вящему сожалению Потресова, так много занималась вопросами «гегемонии». «Системе» буржуазного руководительства пролетариатом она противопоставила свою «систему» пролетарской политики.

Ни эта «система», ни характер пролетарского движения не нравится Потресову и его товарищам. Они не находят достаточно хулительных слов, чтобы охарактеризовать старую «Искру», «Искру» Плеханова—Ленина. Они прилагают возможно больше усилий, чтобы отмежеваться от нее. Отчего они отмежевываются и во имя чего?

Мы видели сейчас, перед какими вопросами стала «Искра» и какое наследство она получила.

Вопрос о том, кому должна принадлежать руководящая роль в движении – буржуазии или пролетариату, – она решала в сторону пролетариата; вопрос о том, что должно стать доминирующей идеей русской революции – общенациональная идея или идея классовой борьбы, – она решала в пользу классовой борьбы.

Это не может нравиться тем, кто исходит в своих построениях из идеи, что «для принципиального политического антагонизма между нашим пролетариатом и либеральной буржуазией историческая почва еще не подготовлена» и что общенациональная задача легко осуществима, когда пролетариат отказывается от своей «исключительности». Поэтому авторы «Общественного движения» не могут быть довольны ответами «Искры». В течение трех лет (1900—1903), будучи соредакторами (или рабами) плехановско-ленинской «Искры», они и бунтуют теперь как рабы, боясь поставить точки над i.

Всех поводов неудовольствия старой «Искрой» мы не можем здесь перечислить – так их много. Оказывается, что организационно-политическую линию «Искры» определяет «собой… бланкизм», который в ее время «быстро» «идет к господству» (Потресов, стр. 168); что «Искра» слишком увлеклась «политицизмом» и слишком строго расправилась с экономизмом, что в ее эпоху образовалась «партийная аристократия» и «партийный плебс» (Егоров, стр. 404), наконец, что ее практика «глушила первоначальные всходы пролетарской самодеятельности» (Потресов, стр. 618) и т. д. Но и для самих прокуроров это только орнаментика обвинительного акта.

«Искра» конкретизировала идею руководящей роли пролетариата в русской буржуазной революции. То, что для «Группы освобождения труда» было общим, теоретическим положением, принципом участия пролетариата в буржуазной революции, «Искра» перевела на язык реальных общественных отношений, развила в политическую систему.

«Искра» не только собрала партию, сгруппировала и дала руководящие начала для целого ряда элементов, везде оказывавшихся во главе рабочего движения и рабочих организаций, она, исходя из анализа общественных сил России, сумела подметить тенденции и взаимоотношения, которые всем ходом революции были с несомненностью подтверждены, и, таким образом, наметила для пролетариата как раз ту роль, которую он и призван был сыграть в революции. И если теперь историки-меньшевики, как Мартов и Потресов, вынуждены сознаться, что действительными продолжателями линии «Искры» н а деле были большевики, а меньшевики на деле своей тактикой на каждом повороте событий оказывались в противоречии с линией «Искры», то это признание тем более ценно для нас, что большевики никогда ни на что другое и не претендовали, как на то, чтобы быть в русском пролетарском движении представителями революционного марксизма, нигде до тех пор не воплощенного столь ярко, как в «Искре». Что касается методов «собирания» партии, то, обрушивая на «Искру» и будущих большевиков всем набившие оскомину упреки в бланкизме, в идеализации «профессиональных революционеров» и проч., наши историки не могут скрыть того факта, что это была борьба «за такие методы ее построения, при которых этой партии максимально обеспечивалась чистота социал-демократических принципов» (Потресов, стр. 611).

Рядом с этим признанием крики о «бланкизме», о «диктатуре организации над движением масс» и прочие словечки из обычного словаря международного оппортунизма совершенно понятны и естественны со стороны той группы, которая в борьбе с партийно-организационными взглядами «Искры» должна была обратиться и обратилась к идейному багажу экономизма, которому, по признанию Мартова (стр. 400), книгой Ленина «Что делать?» был нанесен решительный удар. От решительности автора «Что делать?» можно, как это делает тот же Егоров, сколько угодно апеллировать к специально «мягкой» критике экономизма П. Аксельрода (стр. 382), – это лишь показывает, что решительность в борьбе с «экономическими», т. е. оппортунистическими предрассудками скоро, слишком скоро оказалась не по плечу наиболее легковесным из «искровцев». Конечно, и все ошибки Плеханова во время революции проистекли именно из того, что он не провел последовательно той линии, которую сам вел в старой «Искре».

Егоров в своей статье дал удивительную по неожиданной рельефности картину параллельности борьбы экономизма против «Группы осв. труда» и «Искры» и меньшевизма против большевиков. Кроме тезиса о преждевременности политической борьбы, буквально нет ни одного тезиса «экономистов», вызвавшего критику «Искры», который в том или другом, а чаще в том же виде не был бы выдвинут меньшевизмом. Как мы видели выше, меньшевики не нашли даже новых терминов для своей борьбы