Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Ни для кого не тайна, что уже в самом процессе революции, уже при первых ее шагах отрицательное отношение к некоторым основным положениям русской социал-демократии – к положению о руководящей роли пролетариата в русской революции в особенности – стало тем признаком, по которому подбирались различные элементы выделившегося правого крыла партии. На этом крыле мы видели целый ряд оттенков: от искреннейших работников пролетарского дела, оппортунизм которых лишь отражал неразвитость общественных отношений в России, знаменовал лишь недостаточное выделение рабочего класса из рождающегося буржуазного общества, и до таких элементов, либеральная природа которых тем яснее сказывалась, чем плотнее пытались они закутать ее в марксистскую фразеологию.

И если в практической работе, на отдельных задачах дня можно было до поры до времени поддерживать единство этих элементов, то, взяв на себя задачу дать цельную картину революции, меньшевизм должен был наглядно обнаружить свой двойственный характер. Не случайно поэтому, что первая же попытка дать связный очерк роли пролетариата в революции, вышедшая из рядов меньшевизма, известная книга Череванина, вызвала разделение меньшевиков. И только продолжением этого неизбежного процесса выделения является выход Плеханова из редакции «Общественного движения». Глубокое же смешение и, так сказать, взаимопроникновение пролетарски-оппортунистических и буржуазно-демократических элементов в меньшевизме во время революции привело к тому, что это выделение не может не идти зигзагообразным путем. Ни одно из выделяющихся течений в меньшевизме до сих пор не сознало ясно причин разделения и его неизбежности, ни одно не решилось открыто выступить с учетом новой группировки. Редакция меньшевистского «Голоса социал-демократа»[96] не переварила Череванина, предпочтя, однако, отречься от Череванина только в немецкой с.-д. печати и промолчать в русской, но без особого труда проглотила Потресова, политическую мудрость которого отказался усвоить один из редакторов, Плеханов. (Уже после выхода из редакции «Общественного движения» Г.В. Плеханов вышел и из редакции «Голоса социал-демократа».)

Вполне естественно, что совместная работа по истории русской революции оказалась возможной только для тех элементов меньшевизма, которые заранее согласились не ставить препятствий своим последовательным и идущим – в ликвидаторстве – до конца товарищам. Ничего поэтому нет удивительного в том, что история, которую взялись составить социал-демократы-меньшевики, вышла толстым памфлетом против социал-демократии, написанным с точки зрения буржуазного демократа общеевропейского типа.

В русской общественности это новый тип. До сих пор все, что было в России не социал-демократического и не явно либерального (в типе руководителей кадетизма), все это стояло обеими ногами на почве народнических предрассудков. Слабее или сильнее, но вся наша интеллигенция – за исключением всецело ушедшей в рабочее дело – была окрашена в народнические цвета. Это было естественно до поры до времени. Но с расшаткой той общественной среды, которая питала народничество, с развалом дореволюционной общественности время это прошло, и теперь мы присутствуем при нарождении нового типа: буржуазного демократа или радикала, основой для радикализма и демократизма которого служит уже не сплошной быт полу патриархального крестьянства, а процесс европеизации страны. В краски буржуазной, общеевропейской культуры хотя и крайне медленно, но все же окрашивается наша жизнь и крайне быстро – вся интеллигенция во всех ее группах. Процессу европеизации нашей «науки» и нашей крупной буржуазии соответствует процесс нарождения идеологии мелкой городской демократии. Интеллигент валит сюда отовсюду, но главный штаб этой новой интеллигентской группы неизбежно составится из людей, получивших европейскую выучку в школе марксизма, конечно, «марксизма» оппортунистического. Марксизм был на перевале от старой к новой России школой реалистической мысли для всей жизнеспособной русской интеллигенции, и вполне естественно, что он давал и дает идейных вождей всем европеизирующимся слоям русского общества. За пределами этого процесса остались только такие специфические группы, как «левые» и «правые» с.-р., максималисты и прочие группки, корни которых лежат в пережитой уже эпохе.

При этих условиях меньшевизм должен послужить главным резервуаром, где европеизирующаяся русская городская демократия черпает своих идеологов, а отчасти и свою идеологию. Понятие «ликвидаторства» шире, чем проповедь ненужности старой партийной организации. Ликвидаторство – известная система политической мысли, а не только упадочное и бездейственное настроение, и это ликвидаторство является как раз той формой, в которой совершается теперешний исход побывавшей у социал-демократии (главным образом, меньшевистской) интеллигенции к новому формирующемуся идейному центру мелкой буржуазии, к новой прослойке либерализма.

Рассматриваемая нами книга останется надолго памятником того, как в лоне меньшевистской социал-демократии воспитывались эти элементы буржуазной демократии и как долго они оставались незаметными для руководящих кругов меньшевиков.

Ибо в этой книге, прикрывшись еще марксистским знаменем и под защитой марксистских имен, совершается работа выхолащивания основных идейных положений русской социал-демократии – необходимая предварительная работа новой буржуазной идеологии.

Это ближе всего относится к статье А. Потресова, посвященной истории социал-демократии с 1883-го по 1905 г. Статья эта – «Эволюция общественно-политической мысли в предреволюционную эпоху» – самая значительная и по размерам, и по содержанию в толстом сборнике. Уходящим из социал-демократии буржуазным демократам – красный угол: это заслуженная меньшевиками шутка истории.

Для Потресова, как и для громадного большинства его сотрудников, причины поражения русской революции лежат в той преобладающей, руководящей роли, которую играл в революции пролетариат, и основной грех его руководительницы – социал-демократической партии – для них в том, что она отразила своей идеологией эту роль пролетариата. Гегемония пролетариата и русская социал-демократия, для которой эта гегемония является исконной идеей, – «идея гегемонии, это – исконная концепция революционного русского марксизма», – пишет сам Потресов на стр. 614 «Общественного движения», – основной враг. Ecrasez 1’infame! раздавите подлую! Вот, поистине, каннибальский крик, который вырвался из стесненной груди буржуазного интеллигента, когда торжество контрреволюции высвободило его из-под кошмара «стихийной силы непосредственных классовых инстинктов» пролетариата (выражение сотрудника Потресова Л. Мартова, стр. 675) и дало возможность хотя бы литературного реванша. По образцу всех просвещенных демократов А. Потресов готов признать социал-демократию, но под тем условием, что у нее будет вырвано ее жало. В русском революционном марксизме этим жалом является искони идея гегемонии; в русской революции главенствующая роль пролетариата вызывала наибольшее ожесточение со стороны всех непролетарских элементов; идейная борьба против этой гегемонии – борьба, которая была основным содержанием философской, этической, тактической критики гг. Бердяевых и Струве, – давно уже сменилась политической, реальной борьбой с так называемыми на либеральном языке «эксцессами» и «исключительностью» пролетариата, с Советами Рабочих Депутатов, с всеобщими забастовками, с систематическим разоблачением либерализма и с «левым блоком» [97], и, видимо, по мысли редакции меньшевистского сборника, настало время для историка вбить осиновый кол в могилу этой идеи[98].

Как видит читатель, борьба с идеей гегемонии не новость в истории развития