Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

если у первого идея гегемонии являлась ответом на вопрос: какое положение должен занять пролетариат в русской буржуазной революции, чтобы выйти из нее в максимально свободных условиях для борьбы за социализм и максимально способным к ее успешному ведению, то Струве провозглашал гегемонию только как результат того, что у тогдашних демократов не было на кого возложить свои политические надежды. И чем больше он надеялся на пролетариат, тем скорее он стал освобождать этот пролетариат от свойственных последнему неприятных черт. Когда стало ясно, что это не удастся, Струве стал искать уже специально такую группу, которая бы оказалась способной низвергнуть и заместить пролетариат в его роли в деле освобождения. И если ныне Потресов, идя по проложенным г. Струве следам, стремится освободить пролетариат от этих же неприятных черт и жадно высматривает в русском обществе заместителей пролетариата в качестве «движущей силы» освобождения, находя их в нынешней аудитории того же г. Струве, то это должно было бы подсказать ему, что говорить о «насмешках истории» для него небезопасно. Для Потресова эта «история» воплощается в приветствиях, которыми награждал Струве меньшевиков в той же мере, в какой для идей автора «Задач русских социал-демократов» она воплощалась в политической ненависти кадетов к большевизму.

Но смешение двух тенденций, проделанное Потресовым, понадобилось ему для того, чтобы скрыть тот факт, что во всей дальнейшей истории идея гегемонии является оселком для испытания социалистичности различных общественных групп и что борьба против этой именно идеи была первым шагом процесса самопознания русской буржуазной идеологии. А стушевав этот исторический факт, ему легко было в дальнейшем объявить бланкизмом совокупность идей «Искры» и ее продолжателей и уйти с поля сражения под маской социал-демократа, тогда как на самом деле он порвал с основной идеей русской революционной социал-демократии.

В самом деле, «Критика марксизма», сменившая эпоху легального марксизма и заполнившая собою конец 90-х годов, очень быстро нашла своего врага, и все ее выступления – откуда бы они ни шли – берут идею гегемонии в штыки, тем самым разоблачая и собственную свою буржуазную природу, и знаменательную роль этой идеи. И конечно, «критика» направлена не против струвевского, а против плехановско-ленинского понимания роли пролетариата в русской революции.

Для Потресова – с его «психологическим», а не материалистическим методом, с его непониманием совокупности политических идей, включенных в формулу «гегемония пролетариата», – процесс формирования русской буржуазной идеологии в борьбе с марксизмом представляется удивительно аляповато простым результатом интеллигентской мысли.

«Марксизм, – пишет Потресов, – санкционировал движение интеллигенции в рабочую среду, но он санкционировал одно лишь это движение. Неудивительно поэтому, что большая часть демократической интеллигенции, которая, возвлеченная в стезю марксистских идей, тем не менее не хотела и не могла найти для себя приложения сил в обслуживании пролетариата, что эта интеллигенция должна была вскоре почувствовать несоответствие марксизма ее собственным задачам и целям» (выделено нами. – Л. К.).

Вот, поистине, образчик потресовского метода объяснения исторических фактов из кружковской жизни интеллигентских групп. Какой долей политической наивности надо обладать, чтобы в завязавшейся борьбе пролетарских и либеральных тенденций в среде шедшего к революции общества увидеть результат того, что та или другая часть интеллигенции «не могла найти для себя приложения сил в обслуживании пролетариата» .

По своей великолепной наивности это «объяснение» может конкурировать только с соображениями того же Потресова, что идея «гегемонии пролетариата» была не чем иным, как зигзагом демократической мысли.

А на самом деле загадка идейной борьбы с революционным марксизмом в предреволюционную эпоху не так уж головоломна, особенно для историка, перед глазами которого теперь уже не только страницы брошюр и журналов, а опыт массовой и открытой борьбы.

Формулы, выдвинутые со стороны либерализма против идеи пролетариата, как главной движущей силы революции, теперь наполнены конкретным содержанием, и читатель, просматривая те данные, которые приводит сам Потресов – и вопреки его указке, – легко вскрывает их политико-социальное содержание.

Первый протест против руководящей роли пролетариата в русской революции известен под именем «Кредо»[101]. Оно протестует против самостоятельной политической партии пролетариата, против специфически пролетарских задач в революции («для русских марксистов исход один: участие в либеральной оппозиционной деятельности» ) и, конечно, погребает идею «гегемонии пролетариата»; пролетариат, как одна из колонн политически-идейной армии «общенационального движения», – вот мысль, которая была противопоставлена авторами «Кредо» «исконной идее русского революционного марксизма». Политическое руководство либерализма пролетариатом, как наиболее выгодный тип революции для буржуазии, – вот смысл «Кредо» и всей последующей борьбы буржуазной демократии с социал-демократией, и, не поняв идеи гегемонии и ее значения, нельзя понять и всего смысла этой борьбы и этой эпохи.

По мере того как революционная социал-демократия от общих вопросов переходит к боевым вопросам политики и тактики, эта борьба все больше разрастается.

Протест либералов (а все «Освобождение», весь тогдашний «идеализм» построены на этом протесте) против идеи гегемонии является тем более знаменательным, что он становится всеобщим в непролетарской среде как раз тогда, когда эта идея становится практическим путеводителем «Искры» и в ней получает свою конкретизацию. При наличности этих фактов объявить идею гегемонии, как это делает Потресов, зигзагом мысли демократической интеллигенции – это значит не только ничего не понять в истории политической мысли последнего десятилетия, это значит извратить историю во имя словесного уязвления… большевиков.

Если мы к общеизвестным фактам из истории русского либерализма прибавим то, что и в социал-революционерстве определяющим моментом служила критика идеи о главенствующей роли пролетариата во имя распределения этой роли между интеллигенцией, крестьянской демократией и рабочим классом, то м ы должны будем убедиться, что протест против основной идеи революционной социал-демократии о роли пролетариата в русской революции является общим знаменателем для

«Протеста» описано тов. Лепешинским в его воспоминаниях «На переломе». Мартов и Потресов, не успевшие еще изменить революционному марксизму, присоединились тогда к этому протесту. См.: Л. Мартов. «Записки социал-демократа». Стр. 408—409. (Примеч. к наст. изд.) всех буржуазно-освободительных тенденций русского общества.

Специфической чертой русской социал-демократии эпохи господства идей «Группы освобождения труда», приблизительно до конца 1898 г., до времени раскола заграничного «Союза», было, по признанию нашего историка, «выдвигание освободительной миссии пролетариата», идеи пролетариата-гегемона. Следующие годы были эпохой отказа от этой идеи, критикой ее, борьбы с ней. Это течение проникло и в самое социал-демократию.

И эту черту эпохи берет, как главного своего идейного врага, «И с к р а». Она с первых же номеров ставит диагноз этому отказу от идеи гегемонии как симптому нарождения буржуазных течений под покровом марксизма, как стремлению подчинить рабочее движение руководительству чуждых ему элементов.

«Искра» взяла тогда этот протест против идеи гегемонии как вопрос о существовании социал-демократии и иначе