Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

прямо в ряды или увлекая за собой наиболее народолюбивые элементы из интеллигенции». Эта формула, будучи ярким и как нельзя более своевременным призывом к «политике» против «аполитицизма» и в этом своем качестве послужившая орудием в руках социал-демократов, выступавших против «Кредо», вместе с тем хранила в себе зародыши того тактического оппортунизма, который на деле, в революции, не раз стремился подчинить политику рабочего класса политике «общества». Ибо, выражая сомнение в наличности для будущего времени буржуазных фракций и надежду на способность социал-демократии «прямо» привлечь к себе буржуазную демократию, эта «перспектива» предусматривала на тот случай, если буржуазные фракции окажутся в наличности, лишь одну возможность борьбы пролетарской партии именно «рядом и в союзе» с ними. В этой «перспективе» не предусматривается как раз тот реальный случай 1905 —1906 гг., когда пролетариату пришлось вести свою «борьбу за свободу» против и вопреки наиболее типичным буржуазным фракциям. И эта «перспектива» вполне согласовалась с вышеуказанными соображениями П.Б. Аксельрода «насчет отсутствия почвы для принципиального политического антагонизма между нашим пролетариатом и либеральной буржуазией», соображениями, относящимися к той же эпохе, что формулировка «перспективы» (97—98 гг.).

Мы привели эти цитаты отнюдь, конечно, не для того, чтобы ловить кого-либо за фалды недостаточных или неловких формулировок, ибо, вопреки авторитету Мартова и Потресова, не считаем этот метод удобным методом выяснения исторической истины, а, во-первых, для того, чтобы показать, что реакция против «аполитицизма» экономистов хранила в себе различные тенденции, ибо, как увидим ниже, перспективы «Искры» сильно отличались от сейчас указанных «перспектив» Аксельрода, а во-вторых, для того, чтобы помочь читателю распутать некоторые узлы, напутанные нашими историками вокруг идеи гегемонии. Мы уже видели, что эта идея является основным грехом русской социал-демократии и для Потресова, и для Мартова. И тот и другой, особенно Потресов, стараются представить ее как результат идеализации пролетариата демократией, как зигзаг демократической интеллигентской мысли, временно увлеченной пролетариатом (стр. 582 и 584). Эти старания можно понять, если принять во внимание тут же брошенное как бы мимоходом замечание, что эта идея «в работах Ленина нашла свое специфическое развитие». Сопоставление Струве и Ленина, как выше было указано, должно было довершить попытку. Ведь если сопоставление Струве и Ленина может вызвать только улыбку на устах читателя, который умеет помнить факты и не поддаваться на словесные удочки «историков», то этому читателю должно показаться действительно знаменательным, что у Аксельрода мы как раз нашли идею гегемонии в том именно элементарном и примитивном виде, как она рисовалась г. Струве в 1897 г. Смысл этого совпадения станет еще более знаменательным, если мы вспомним, идя по пути, указанному Потресовым, как приветствовался поворот части «искровцев» от «работ Ленина» «Освобождением» и сколько раз обжигали своими поцелуями друзья г. Струве друзей т. Аксельрода, когда «тенденции» стали воплощаться в жизнь. С этим политическим опытом мы действительно переходим к пониманию различных политических тенденций и их общественного значения, от тех словесных фокусов, которые в «истории» Потресова слишком похожи на заметание следов.

И нам теперь совсем незачем защищать каждую букву старой «Искры», чтоб увидеть, что «идея гегемонии» у «Искры» отнюдь не была похожа ни на зигзаг мысли г. Струве, невольно прилепившегося к пролетариату, как единственной, казалось ему, освободительной силе, ни на аксельродовскую концепцию, вращавшуюся в том же круге.

Аксельродовско-струвевская концепция и тогда, когда она выводила гегемонию пролетариата просто из того факта, что никаких других сил в наличности не оказывалось, и надеялась на «прямое» привлечение к делу пролетариата «всякого русского человека» (слова г. Струве), и тогда, когда переходила к отрицанию принципиального антагонизма между пролетариатом и либеральной буржуазией, – в этих обоих своих видах эта концепция была одинаково ограничена, одинаково противоречила реальным отношениям и, в конце концов, вела к подчинению тактики пролетариата тактике либерализма.

В этом своем виде, ограничивающем задачи и тактику пролетариата в революции задачами и тактикой «общенационального» движения, эта система стала официальной политической системой меньшевизма, который и сделал из нее тактические выводы в эпоху революции. Завет: «не отпугивайте буржуазию», поддержка общих лозунгов, союзы с кадетами, урезка требований во имя единства «всей оппозиции» и всяческая защита кадетизма против революционно-социал-демократической критики – вот тот путь, которым шел меньшевизм в революции и вот почему его бессилие в рабочих массах вызвало такое сожаление на страницах «Речи» и «Товарища». И только историку, насквозь пропитавшемуся этой оппортунистической мудростью, может казаться, что партийно-политическое оформление либерализма и народничества могло исказить перспективу гегемонии пролетариата (Потресов, стр. 625). Для тех, для кого «гегемония» была не политической идеей, а простым результатом печального факта отсутствия других общественных сил, для них «гегемония» кончалась в тот момент, когда эти силы выступали на арену. Для них одного факта появления либерализма было уже достаточно, чтобы началась вожделенная эпоха «соглашений». Поэтому Потресов, как только оформились либеральные политические течения в русской жизни, поторопился отряхнуть прах «гегемонии» и поспешил со своим проектом соглашательских пунктов для либералов (на II съезде партии в 1903 г.) – попытка, которая Плехановым тут же была ограничена постановкой на очередь задачи разоблачения антидемократического и антиреволюционного характера русского либерализма. Как мы видим, для будущих меньшевиков (как и для бывших марксистов) гегемония пролетариата благополучно кончалась на соглашениях с либералами, т. е. как раз там, где для действительных защитников специфических задач пролетариата в буржуазной революции эта гегемония становилась проблемой, вопросом о том, сможет ли пролетариат удержать за собой такую позицию в системе сил начинавшейся революции, которая обеспечила бы ему максимум благоприятных условий для его дальнейшей борьбы. Оформление либерализма обозначало прогрессивный шаг (как это постоянно подчеркивала и «Искра», и Ленин), но для социалистов, не разучившихся – от радости перед этим прогрессом – мыслить диалектически, это оформление вместе с тем обозначало оформление силы, неизбежно стремящейся занять доминирующее положение в борьбе и свести пролетариат к орудию в своих руках. Конечно, переход буржуазных элементов от аморфного состояния к политическому оформлению был прогрессивным явлением, но этот процесс нес в самом себе тенденцию к ограничению, обкарнанию революции и ее задач, и оформляющийся либерализм должен был попытаться на свой путь увлечь поднимавшиеся народные массы. В этих пределах и возникал вопрос о гегемонии, как вопрос о ходе и характере революционного движения.

И сколько же нужно политической наивности, граничащей с полным непониманием положения и интересов пролетариата в русской революции, чтобы самодовольно пояснить, что идее гегемонии подходил конец с концом монопольного положения «Искры» и монополии социал-демократической организованности (Потресов, 617). Вот еще один образчик объяснения исторических тенденций из истории тех или иных журналистов и тех или других кружков. Говорите за себя, уважаемый историк,