Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

русской политической мысли: все без исключения отвалы непролетарских групп от марксизма совершались под знаменем борьбы с этой идеей, и все буржуазные политические группы в России формировались в борьбе с этой именно идеей: беззаглавцы, с.-р., «идеалисты», освобожденцы начали свою политическую жизнь с борьбы против этой идеи и каждая из этих групп охотно выдала бы рабочему движению патент на спокойное существование, если бы оно отказалось – в идее и на практике – от той роли в русской революции, которую оно призвано сыграть[99].

Это как нельзя более естественно, ибо в этой идее гегемонии учитывается та специфическая черта, которая в условиях буржуазной революции в России в начале XX века делала из рабочего движения самостоятельное движение класса, а не придаток «общенационального» движения буржуазного общества.

Естественно, что идея эта была основой «Искры», что она выделила русскую социал-демократию в предреволюционную и революционную эпоху из того конгломерата, который звался «русским марксизмом» в 90-х гг. Естественно также, что борьба с этой идеей переходит по наследству от Струве к авторам «Кредо» и от них к Потресову.

И как всегда, новая борьба с «исконной идеей русского революционного марксизма» пытается на первых порах остаться в пределах социал-демократии.

Поэтому-то, наряду с попытками укрыться от Г.В. Плеханова под сень построений П.Б. Аксельрода, наряду с определенным, ничем не прикрытым отказом от всей эпохи старой «Искры», извращение всей истории идейной жизни русской социал-демократии является характерной чертой статьи А. Потресова. Все это извращение направлено к тому, чтобы представить «исконную идею русского революционного марксизма» как случайный и временный зигзаг демократической мысли. Потресов «хитро» рассчитал: если бы ему удалось внушить своему читателю эту мысль об интеллигентско-демократическом происхождении идеи гегемонии пролетариата в русской революции, читатель уже до конца остался бы в полной уверенности, что ликвидация «Группы освобождения труда» и «Искры» произведена Потресовым действительно во имя «истинного» марксизма и «истинной» социал-демократии.

Чтобы сразу схватить дух направленных к этой цели извращений истории социал-демократии, проделанных Потресовым, надо обратить внимание на слова, которыми сам Потресов охарактеризовал свой метод исследования. Сборнику своих статей он предпослал следующие слова: «Действующим лицом его работ (выделено нами. – Л. К.) неизменно оставался тот пестрый комплект наслоений нашей русской общественности, который известен под общим названием – интеллигенция». Это действительно так: мысль Потресова с трудом переходит за грани интеллигентских кружков и логики их внутреннего развития; поэтому Потресов подменяет процесс действительной жизни процессом развития мыслей этих кружков. Из материалистического его метод становится «психологическим», и тщетно старается автор словесными увертками скрыть от себя, что его метод есть метод идеалистический.

Вся история социал-демократии, вся идейная борьба ее перестает быть для него отражением того своеобразного положения, в котором оказался пролетариат в предреволюционную и революционную эпоху, а движется по собственным законам, которые представляют не что иное, как открытые самим Потресовым законы развития русского разночинца-интеллигента. Не мудрено поэтому, что у него пропадает живая основа, реальный нерв всей той позиции, которая знаменовала выделение чисто пролетарской линии социал-демократии в непрерывной борьбе с чуждыми ей буржуазными и мелкобуржуазными элементами.

В преддверии 90-х гг., когда марксизм, а затем и социал-демократия сделались впервые общественной силой в России, стоит фраза Плеханова о том, что русское революционное движение восторжествует как движение рабочих или не восторжествует вовсе. «Буржуазная революция под гегемонией пролетариата» – это не наша формулировка политических идей «Группы осв. труда». Эта формулировка настолько неизбежна, что ее вынужден был дать не кто иной, как меньшевик Мартынов, в первом же номере меньшевистского «Голоса социал-демократа», чтобы затем в следующих номерах напасть на большевиков как раз за то, что они оставались все время революции верны этому основному положению «Группы осв. труда».

Плеханов констатировал факты, когда в 1888 г. писал: «Много ли таких людей («общества») в России? И могут ли эти люди победить правительство одними только своими силами? Возьмите историю Франции, припомните историю Германии. Кто сражался на баррикадах в июле 1830 г.: общество или народ? Кто сломил монархию Луи-Филиппа: рабочий класс или буржуазия?» Это напоминание Плеханова было убедительнейшим призывом и совершенно достаточным основанием для того, чтобы широкие круги интеллигенции – между прочим, и будущие идеологи нашей буржуазии всех оттенков – почти что всерьез объявили себя марксистами и даже социал-демократами.

Но остановиться на этом пункте рассуждений Плеханова было возможно только для этих будущих идеологов буржуазии, только для Струве, только для Булгаковых и Изгоевых.

Соц.-дем. должны были пойти дальше: работа действительно пролетарской мысли началась как раз там, где для свободолюбивой интеллигенции она кончалась. Для с.-д. вставал вопрос: если сражаясь на баррикадах в 1830-м и 1848 гг. пролетариат оказывался под политическим руководством буржуазии, то какую позицию должен занять русский пролетариат, чтобы избегнуть этого просвещенного руководства и его политических последствий, в тот момент, когда на костях старого начнет воздвигаться новое здание эксплуатации рабочих? Плеханов напоминал историю европейских революций не только для того, чтобы увещевать «общество» не отворачиваться от рабочего движения, а и для того, чтобы подчеркнуть тот урок, который должен был усвоить из этого опыта русский рабочий класс. Плеханов поэтому напоминал не только февраль, но и июнь 1848 г., то толкование, которое участию рабочих на баррикадах придала буржуазия руками Кавеньяка[100].

И поэтому только дальнейшим развитием мысли Плеханова, а часто только конкретизацией ее, была основная идея «Искры», идея гегемонии пролетариата в революции. Все, что было революционно-социал-демократического в русском марксизме, – продвинулось в этом направлении; а все, что было буржуазно-демократического, – объявило борьбу этой идее.

Коренная фальшь потресовской истории заключается в том, что ему и в голову не приходит, что идея гегемонии была на всем протяжении истории русской социал-демократии реально политическим выражением идеи о самостоятельной рабочей партии, стремящейся быть не только привеском к «общенациональному» движению, но ставящей себе целью довести это движение до такого предела, который гарантировал бы возможно большую свободу для борьбы за социализм.

Никто из членов «Гр. осв. труда» не сознавал и не подчеркивал этого особого положения пролетариата в русской революции так ясно, как Плеханов. Конечно, сообразно условиям 80-х годов эта идея не могла принять конкретных очертаний, она часто могла даже затеняться, и конкретизация этой идеи, тактические выводы из нее принадлежат другой эпохе в развитии социал-демократии. Но сам Потресов принужден привести из сочинений Плеханова того времени целый ряд мест, которые содержат в себе почти целиком все дальнейшие тактические выводы из этой идеи.

Сотрудники «Общественного движения» хорошо это чувствовали, хорошо понимали, что, отвертываясь от тактических выводов старой «Искры» – что они делают с большим усердием, – необходимо бить