Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Но ягодка еще впереди. Переходя к третьей забастовке, т. е. к декабрьским дням, наш автор продолжает: «Иное, конечно, дело третья забастовка. Да, она сразу вошла в жизнь как попытка решительного «прямого действия» с ярко выраженным наступательным характером. Но зато она и кончилась полной неудачей» (выделено нами. – Л. К.). Это маленькое словечко «з а т о», право, стоит иного трактата. Третья забастовка кончилась неудачей, зато, что имела характер «прямого действия», имела наступательный характер. И вы хотите, чтобы подобную критику мы не считали веховской!..

Вы видите: в ноябрьском движении заслуживает оправдания лишь его просветительно-педагогическая сторона, т. е. – по терминологии Чернова – та, что носила характер «политического университета», а не политического действия. Декабрьское движение уготовило себе поражение, приняв наступательный характер. Но что же имеет предложить Чернов для ноября— декабря 1905 г., что противопоставляет он тактике «иллюзионистов» ?..

Прямой ответ заключается в следующем рассуждении В. Чернова («Современник», кн. IX, стр. 185) о земской депутации к гр. Витте, имевшей место 22 ноября.

Господа либералы колебались. В. Чернов пишет: «Я не обвиняю кадетов за то, что они оказались такими щепетильными и сдержанными по отношению к заигрываниям Витте. Я знаю, как много можно сказать против политического флирта с подобным деятелем… но… момент был в своем роде единственный. Если когда-либо за истекшее время кадетская тактика могла принести некоторые плоды, то именно в тот момент. Представители земских либеральных кругов могли занять ответственное положение… Момент был упущен»…

Теперь сопоставьте черновскую критику ноябрьско-декабрьских «иллюзий» с черновской критикой ноябрьской «щепетильности» кадетов, и вам будет ясен политический смысл черновских рассуждений.

Так, под видом «смелой» критики революционных иллюзий совершается робкий переход под сень иллюзий либеральных.

Чернов очень обиделся на нас за то, что мы разоблачили смысл его критики «революционных иллюзий», и наговорил по этому поводу совершеннейших пустяков об «экзотерической» и «изотерической» мудрости, о нашей «апологии иллюзий», о том, что мы проповедуем формулу «верь и спасешься», пустяков, совершенно к делу не идущих, но уже успевших весьма порадовать г. Изгоева. Все это, конечно, по формуле: «когда о честности высокой говорит»… и так далее.

Но, почтеннейший проповедник морали и политической честности, о чем шла речь? Вы до сих пор, видимо, этого не сообразили, и мы позволим себе объяснить вам это подробнее. Были ли в движении 1905 г. иллюзии? Были. Подлежат ли они критике? Подлежат. Все, что вы говорите насчет этого, – пустейшие общие места, никем никогда не оспаривавшиеся и которые были бы попросту смешны, если бы этими общими местами вы не пытались отговориться от вопроса о том, что же считать «иллюзиями» в этом движении.

Либералы всех оттенков считали до 9 января «иллюзией» веру в существование активных масс в России (см. «Освобождение» г. Струве), а реальной – шиповщину, в августе они считали «иллюзией» возможность октябрьского движения, а реальной – булыгинскую Думу, в октябре они считали «иллюзией» то, что двигало «Советом Рабочих Депутатов», а реальным – манифест 17 октября, в декабре они считали «иллюзией» гражданскую войну, а реальной – законодательную работу, в эпоху 2-й Думы они считали «иллюзией» указания на революционность положения, а реальной – задачу сбережения Думы. Мы сейчас видели, что Вечев—Чернов считают «иллюзионистским» ноябрьско-декабрьское движение, а реальным – возможность соглашения с властью либералов, иллюзионистской всю тактику левых в эти дни, а реальной тактику «гожения».

Начинает ли Чернов понимать?.. Если нет, мы поясним ему и еще.

В послереволюционной публицистике критика «революционных иллюзий» стала оболочкой, внешним благовидным прикрытием либеральной критики движения. Всякий, кто присмотрится к соответствующей литературе, должен будет признать, что это так, что никакой другой критики этих «иллюзий» нам не было дано. Доказательство ? Несколько томов того же «Общественного движения в России XX в.», где темы о «революционных иллюзиях», «мнимых величинах», легкомысленности тактики левых после 17 октября разработаны до педантизма всесторонне и во всех возможных разветвлениях. Пусть не думает Чернов, что его рассуждения после «Вех» и «Общественного движения» удивили нас своей новизной или оригинальностью. Нет, его рассуждения об «иллюзиях» для нас лишь отражение веховщины, лишь новое проявление процесса ликвидации демократических заветов в известных группах нашей интеллигенции. Для справедливости надо добавить, что до критики «щепетильности» либералов в меньшевистском «Общественном движении» еще не доходили. Но этот вывод – логичен, в этом нельзя отказать Чернову.

В конце концов те «иллюзии», в которых грешны левые перед Черновым, сводятся к двум пунктам: к тому, во-первых, что левые верили, что события в России есть переворот не только духовный, к тому, во-вторых, что они применяли в этом перевороте не тактику «гожения», а тактику «прямого действия». Мы защищаем эти «иллюзии». За это Чернов обвиняет нас, естественно, в «апологии иллюзий». Но не точнее ли было бы в данном случае поставить вместо слова «иллюзии» другое слово[128]…

Чернов усиленно старается не понять, в чем суть вопроса об «иллюзиях» конца 1905 г. Ему все кажется, что мы защищаем его собственные былые иллюзии. Вот что называется «нашим же добром, да нам же челом». В конце 1905 г. борьба за демократию была реальностью, а не «иллюзией», а иллюзией было представление о том, что эта борьба не демократическая, а социалистическая, иллюзией были уравнительное землепользование, социализация. В те времена Чернов с этими действительными иллюзиями не только «мирился», но и активно их проповедовал, а мы разоблачали эти иллюзии, указывали на утопизм народнических представлений. Теперь своей умеренностью Чернов лечится от своих собственных иллюзий, но мы оставляем за собой право находить его лекарство столь же вредным для демократии, как и его былые излишества. В этом смысле мы и писали, что «характерной чертой банкротства народничества служит то, что, эмансипируясь от «социалистически» (на деле: мещански) утопических элементов своего мировоззрения, эсеры одновременно разрывают и с демократией, от социального утопизма перескакивают к либеральной умеренности». Эти слова мы писали еще в конце прошлого года, и нам не надо было «Почина», чтобы их написать: достаточно было статей Чернова—Вечева [129].

Чтобы покончить с вопросом об «иллюзиях», следовало бы взять еще какой-нибудь конкретный пример с «мнимыми величинами» .

Но Чернов скуп на факты: он предпочитает судить об эпохе 1905 г. (которая, прежде всего, нуждается в тщательном изучении) с «птичьего дуазо». Этак-то легче бросаться легкомысленными обвинениями и превыспренними общими местами. Но, как мы уже говорили, тема об «иллюзиях» не личное достояние Чернова. Это – общая тема пореволюционной публицистики, которая, нужно сказать, удивительно однотонна во всех своих