Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

героях некую «мистическую революционность»[136], мы видим ясно, что Болотов обнищал, обнищал импульсами борьбы, увидел искупление жизни в жертве, стал искателем смерти. Не только в психологии Болотова нет ничего революционного, но, наоборот, по мере выветривания у него революционных ценностей, ценностей, характеризующих борца и человека – победителя стихий, все яснее происходит их замещение ценностями мистического порядка, элементами психологии раба и идущей на заклание жертвы. Ступив с пути борца на путь искания смерти, Болотов все больше и больше убеждается в том, что смерть – жертва, которой он ищет, не может иметь никакого «посюстороннего» смысла и значения. Он должен поэтому все больше склоняться к той мысли, что она имеет некий сверхземной, мистический смысл и значение. Отвергнув «суд» земной, суд истории, он апеллирует к «высшему, неложному суду», который и говорит ему то, что он же этому суду подсказал: «Ты обязан погибнуть». Во всем этом нет уже не только сознания борца, но даже простой человеческой гордости.

Вот как описывает автор важнейший и решающий момент в духовной эволюции Болотова.

«Ему стало ясно, что он не только обязан погибнуть, но и не властен, не в силах жить. Ему стало ясно, что та кровь, которая струилась на баррикадах – кровь Скедельского, Проньки, Романа Александровича, кровь Слезкина и драгунского офицера, кровь тех безымянных солдат, которых Ваня взорвал своей отомщающей бомбой, – требует не скудной, не бережливой, а вдохновенной и просветленной жертвы. Ему стало ясно, что, отвечая перед комитетом, перед партией, даже перед Россией, он вправе жить… Но если есть высший, неложный суд, суд не Арсения Ивановича, не доктора Берга, не партийного съезда, если есть несказанная, молитвенная ответственность, то он – слуга революции – может и должен отдать народу себя, свою бессмертную жизнь. И как только ему это стало ясно, он почувствовал благоговейный восторг, точно с плеч свалилось еще одно, тягчайшее, бремя, точно обрел спасительную свободу… Я знаю, что делать. Я не могу и не вправе жить… Если есть на земле правда, если в жизни не все – неразумие и ложь, то призрак истины, тень справедливости в моей свободно избранной смерти».

От непонимания исторических движений, через скептицизм по отношению к организованному воздействию на историческую стихию, к мистической философии индивидуальной жертвы, перед лицом «неложного суда» – таков путь героя Ропшина. И конечно, в этом и приговор ему. Розенштерн не прав: точка зрения Болотова – не точка зрения тех, кого побеждают. Это – точка зрения уже побежденных.

Что же есть в романе Ропшина?.. Извращение характера революции, представленного как некий хаос, колеблемый сменяющимися ветрами. Карикатура на деятельность партий – не какой-либо определенной партии, а партий вообще, как организаций, по существу, нелепых, жалких и смешных. Описание

вырождения революционера – скажем откровенно: плохого и не очень умного революционера, каким был Болотов до своего «переворота», – как процесс его возрождения, описание выветривания революционной психологии и заполнения ее мистическими настроениями – как расширения и углубления личности.

Эта картина могла создаться только под давлением реакционной атмосферы. Переоценка ценностей, которая производится в романе Ропшина, ведется им с точки зрения, ничего общего не имеющей с точкой зрения возрождающейся к борьбе революции, и находится в прямом противоречии с процессом совершающегося восстановления психологии борьбы.

Это и дало мне повод сказать в предпоследней книжке «Просвещения»[137], что критика Ропшина есть критика «с той стороны баррикад». Этот характер произведения Ропшина не мог укрыться от читающей публики. Наши реакционеры его приветствовали. Демократические элементы поспешили от него отгородиться. Г. Изгоев поспешил заявить, что «роман Ропшина представляет в лучших своих местах лишь ряд иллюстраций к «вехам». Это правда. Литературный обозреватель «Русских ведомостей», характеризуя проникающие роман «идеи», пишет: «Эти идеи, приложенные к революционной деятельности, должны делать последнюю ненужной и нелепой в глазах самих ее участников»[138].

Это опять-таки – печальная правда. И я думаю, весьма скоро нам придется узнать, что ропшинский роман пошел в фундамент той религиозной Вавилонской башни, которую с таким усердием строит г. Мережковский.

А жаль… Описать те видоизменения и перерождения, которые претерпевает психология и идеология активной личности, оторвавшейся от массы и не умеющей считаться с законами ее движения, – благодарная задача. Художник, взявшийся за нее и ее решивший, дал бы очень ценный материал для понимания недавних событий и немало посодействовал бы настоятельно необходимому пересмотру эс-эровских «заветов», давно ликвидированных на Западе, но еще державшихся у нас в среде «активных личностей».

Мы видели, что, помимо воли автора, и Володя Глебов, и Болотов дали все же кое-что для решения вопроса о том, как не надо понимать отношения между массой и личностью. Они, опять-таки против воли автора, иллюстрировали, к чему ведет та теоретическая путаница, которая царствует в их головах[139]. Но для того, чтобы поставленная выше задача была решена, надо, чтобы сам художник подошел к ней с совсем, совсем другой точки зрения, чем та, на которой стоит Ропшин. Рукой автора «Того, чего не было» руководило чувство разочарования и внутреннее ощущение банкротства. Тот художник, который правильно поставил бы вопросы, извращенные Ропшиным, должен был бы верить в движение масс и быть недоступным для мистических настроений.

Ошибки большевиков

Партия большевиков, конечно, не могла совершенно избежать разлагающего влияния крушения первой революции и торжества столыпинской контрреволюции. Основное ядро большевиков во главе с Лениным быстро ориентировалось в новой обстановке, созданной государственным переворотом 3 июня 1907 г., и, встав на чисто классовую пролетарскую позицию, нашло правильный критерий для оценки совершавшихся событий. Однако далеко не все большевики, единым фронтом и без каких бы то ни было значительных разногласий выступавшие в 1904—1907 гг., смогли так же быстро и определенно наметить свою позицию.

В довольно значительной группе большевиков занятая товарищем Лениным немедленно после выяснившегося крушения первой революции позиция собирания революционных сил пролетариата и использования для этого всех легальных возможностей, в том числе и трибуны Государственной Думы, показалась отступлением от подлинно революционной политики.

Сказалась «детская болезнь левизны»…

Разногласия начались по поводу участия в выборах в 3-ю Государственную Думу.

На июльской (1907 г.) конференции, которая должна была решить вопрос об участии нашей партии в этих выборах, т. Ленин один из большевиков голосовал за участие, в то время как все остальные делегаты-большевики голосовали против участия. Противником участия в Государственной Думе был в то время и я, и на мою долю выпало написать тот единственный литературный документ, который обосновывал с большевистской точки зрения тактику бойкота 3-й Думы в виде