Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

ОТЕЦ МАЛАХИЯ О’ФЛИНН

Introibo ad altare diaboli.

ПРЕПОДОБНЫЙ ХЕЙНС ХАВ

К диаволу, веселящему юность мою.

ОТЕЦ МАЛАХИЯ О’ФЛИНН

(вынимает из потира и возносит гостию, с которой капает кровь)

Corpus meum.

ПРЕПОДОБНЫЙ ХЕЙНС ХАВ

(высоко задрав сзади юбки священнодействующего, открывает его голые серые волосатые ягодицы, между которых торчит морковка)

Тело мое[1139].

Тот же солдат выкрикивает: «Ну, щас врежу ему, в трепаного Христа душу! Отверну гаду его паскудную вшивую трепаную башку!»[1140]

Харрисон вышел из себя. Принялся рвать рукопись на части и швырять в камин[1141]. На шум прибежала его жена, остановила мужа и спрятала то, что осталось от «Цирцеи», – что он не успел сжечь. «Последовала сцена с истерикой, – объяснял Джойс Куинну, – как в доме, так и на улице»[1142]. Джойс умолял миссис Харрисон вернуть ему остатки текста как можно скорее. На следующее утро она принесла остатки, и Джойс обнаружил, что муж ее спалил несколько страниц одновременно и машинописи жены, и собственно рукописи. В мире остался единственный полный экземпляр «Цирцеи» – на пароходе, следовавшем в Нью-Йорк.

Джон Куинн тем временем из последних сил пытался уговорить Бена Хюбша подписать договор на «Улисса» – тот, невзирая на приговор The Little Review, не хотел отказываться от своих прав. Когда Куинн его наконец уломал, Хюбш заявил, что не будет публиковать «Улисса» ни в каком виде – хоть в виде коммерческого, хоть в виде частного издания, – пока Джойс не согласится на купюры[1143]. Куинн счел его решение здравым. При всей гениальности книги Джойса он считал – и писал Хюбшу, – что «лучше потерять двадцать "Улиссов", чем провести тридцать дней на острове Блэквелл за одного из них»[1144]. Не один Джойс любил резать правду-матку.

Куинн связался с Хорасом Ливерайтом, чтобы договориться о немедленном издании «Улисса» в частном порядке, – и тот согласился. 21 апреля Boni & Liveright сделали предложение, какого Куинн пытался добиться уже почти год[1145]. Но через несколько часов сделка сорвалась. В тот же день в кабинет Куинна принесли посылку из Парижа, где находилась долгожданная рукопись «Цирцеи», – и Куинн пришел в ужас. В одной сцене Блума подвергают мазохистскому наказанию: проститутки из борделя Беллы Коэн удерживают его на месте (на помощь им приходит еще и кухарка), а Белла, несколькими страницами ранее обратившаяся в мужчину Белло, сидит на нем сверху, поглаживает его бедрами и пукает ему в лицо[1146]. Потом Блуму велят вымыть все ночные горшки или «вылакать, как шампанское» – после чего он обращается в женщину и его продают в сексуальное рабство[1147]. Любой, кто это опубликует – публичным или частным образом, хоть в аэроплане на высоте нескольких километров, – получит тюремный срок. Куинн позвонил Ливерайту и сказал, чтобы тот забыл про «Улисса»[1148]. Эта книга – юридический кошмар. Ливерайт расстроился, «но, полагаю, вы правы, – написал он Куинну. – Мы все разом угодим за решетку, если только не выпустим совершенно оскопленное издание»[1149].

Прошло много дней, Куинн получил от Джойса сокрушенное письмо про сожжение рукописи «Цирцеи» и отчасти даже обрадовался. У него затеплилась надежда, что истерика в семействе Харрисон приведет Джойса в чувство. «Муж меня до некоторой степени восхищает, – написал он Джойсу. – Он правильно провел всю игру, защитил жену, уберег, охранил, выяснил, чем она занимается, выразил свое вполне законное неодобрение»[1150]. Вердикт суда о непристойности не смог повлиять на будущее «Улисса», зато повлияли чары «Цирцеи». Хюбш и Ливерайт вышли из игры, а лондонские типографии отказались набирать даже «приличные» эпизоды – все возможности публикации и в США, и в Великобритании были исчерпаны. Самая скандальная часть «Улисса» еще даже не была написана.

Сильвия Бич сделала предложение как бы между делом, как будто они с Джойсом готовились к этому моменту с тех самых пор, когда обменялись рукопожатием в библиотеке Андре Спира, а теперь судно было готово к спуску на воду – осталось лишь разбить бутылку о его борт. Джойс в страшном расстройстве явился в Shakespeare and Company и сообщил мисс Бич о приговоре, который вынесли «Навсикае» в Нью-Йорке. «Теперь моя книга никогда не выйдет»[1151], – сокрушался он. Ее вопрос – когда она его наконец задала – стал ответом на невысказанное предложение Джойса:

– Хотите, я издам «Улисса»?[1152]

– Хочу.

Сильвия Бич никогда не издавала даже брошюрок. У нее не было опыта продаж и рекламы новых книг, никаких знакомств в кругах печатников и распространителей, она совершенно не разбиралась в печатных формах, гранках и наборе. У нее не было собственного капитала, она смутно представляла себе стоимость издания. Рекламу придется строить на рассылках, бесплатных объявлениях и сарафанном радио. Сильвия Бич почти ничего не знала о юридических сложностях в издательской индустрии, ни во Франции, ни где-либо еще, не говоря уже о сложностях издания книги, которая была признана непристойной, еще не став книгой. Она знала, что «Цирцея» – эпизод даже более вызывающий, чем то, что уже печаталось в The Little Review, и понимала: дальше будет только хуже.

И все же было решено: Shakespeare and Company – то есть единственная 34-летняя американка в Париже, до последнего времени ночевавшая на койке в задней комнате одноименного крошечного книжного, расположенного на улице, которую никто не мог найти, – сумеет выпустить самую неоднозначную книгу из всех увидевших свет за многие десятилетия. Книга будет чудовищно объемной, непомерно дорогой, и все гранки ее не вычитать. Это будет книга неприкаянная – ирландский роман, писавшийся в Триесте, Цюрихе и Париже и публикуемый во Франции на маловразумительном английском языке владелицей книжного магазина родом из Нью-Джерси. Читатели Джойса были рассеяны по всему миру. Книга местами выглядела непонятной и возмутительной, ее достоинства и красота считывались с трудом, разлитая по ней нежность скрывалась под пластами эрудиции – но если она не отталкивала читателя, то, безусловно, провоцировала. «Улисс» еще не был закончен, а его уже признали непристойным в Нью-Йорке и в приступе ярости сожгли в Париже.

Но все это не имело значения. Сильвия Бич хотела установить более тесную связь с Джойсом и с сердцем современной литературы. Хотела добиться успеха и вернуть матери взятые в долг деньги. Хотела подарить миру что-то, помимо пижамы и сгущенного молока. Бич и Джойс без посторонней помощи проработали все детали. Shakespeare and Company выпустит качественное частное издание тиражом в тысячу экземпляров. Бич разошлет объявления и соберет заказы по почте еще до публикации, а расходы на типографию будет оплачивать частями, по мере поступления денег.