Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

Почему это вызвало у него двойную досаду?

Потому что он позабыл и потому что он вспомнил, как дважды напоминал себе не забыть.

Какие возможности открывались перед нашей четой, обесключенной предумышленно и (соответственно) по неосмотрительности?

Входить или не входить. Стучать или не стучать[1174].

Тайны постепенно раскрываются. За обезличенным стилем главы скрывается сентиментальное содержание. Сын, утративший отца, и отец, утративший сына, чьи пути пересекались на протяжении всего дня, вместе оказываются возле дома отца и пытаются попасть внутрь без ключа. Беседуют про Париж, про дружбу и вероятные поприща Стивена. Блум варит Стивену какао и предлагает ему тихонечко спеть – тот соглашается. Блум вспоминает, что когда-то, когда Стивену было десять лет, тот пригласил мистера Блума к себе домой поужинать – Блум вежливо отказался. И вот после долгого дня Блум приглашает Стивена провести ночь в своем доме – Стивен вежливо отказывается. Молодой человек уходит, и от прикосновения его руки и удаляющегося звука его шагов Блуму на миг делается невыносимо одиноко. Но все это рассказано так, как будто эхо отскакивает от стен пустой белой комнаты.

Последняя глава – совсем другое дело. «Пенелопа» лирична и напевна. Джойс планировал закончить «Улисса» подборкой писем Молли[1175] и попросил друга из Триеста привезти ему нужный для этого чемоданчик. Чемоданчик, перетянутый резинкой, прибыл в марте 1921 года – в нем лежали письма, которыми Джойс и Нора обменивались в 1909 году (она свои тогда еще не сожгла)[1176]. Одного их вида – крупных красных штемпелей экспресс-почты, криво стоявших на конвертах, плотных листов, сложенных вдвое и исписанных по обеим сторонам, ее аккуратного почерка без знаков препинания – было довольно, чтобы напомнить ему про те давние ночи, которые они провели врозь[1177].

Она говорит ему, как ей нравится, когда ее «ебут в задницу». Описывает одну из их совместных ночей, предлагает ему, вспоминая ее, мастурбировать. «Да, – написал Джойс в ответ, – вспомнил я эту ночь, когда очень долго ебал тебя сзади. Ни разу, дорогуша, не ебал тебя так грязно. Мой отросток не вылезал из тебя часами, входил в твою приподнятую попку и выходил обратно. Животом я прижимался к твоим потным ягодицам, видел твое раскрасневшееся лицо и безумные глаза»[1178]. Он подробно рассказывает, как по-разному Нора в ту ночь пукала, поясняет, как захватывающе «ебать пукающую женщину: каждый раз как всунул – новый пук».

Читать эти письма двенадцать лет спустя значило не просто возвращаться в архивы их самозабвения. Это было возвращением в тот миг, когда он поставил на кон вещь куда более серьезную, чем государственная цензура. Он поставил на кон доверие Норы, поскольку писал ей письма куда более сладострастные и более нетленные, чем положено по праву. В одном из писем Джойс упоминает о том, что тел их рано или поздно не станет, и единственное, что от них останется, – это слова. В качестве подарка на Рождество 1909 года он отправил Норе переплетенную рукопись своих стихов и воображал себе, как их внуки переворачивают эти страницы[1179]. Кто знает, а вдруг их слова окажутся долговечнее их плоти.

Скабрезные слова способны на многое, в частности, они умеют становиться телами. Слово «ебать» неприлично по своему смыслу, но неприлично выглядит и сама цепочка букв в строке. Вот почему на отпечатанной странице мы чаще видим вариант «е…ть». Мы настаиваем на том, что вид букв, составляющих это слово, неприличнее невнятной отсылки к нему, поскольку слово важно именно как слово. Слово «ебать» не просто передает смысл. Это знак, сама форма которого превращает его в зрелище, в обнаженную фигуру, прикрытую точками вместо выпущенных букв. Слова Норы были священны в силу их физического бесстыдства. «Грязные слова пиши крупно, – наставлял ее муж, – и подчеркивай, и целуй, и прижми на минутку к славной твоей жаркой щели, дорогуша, а еще вздерни ненадолго платье и подержи их у своей славной пердучей задницы»[1180].

«Улисс» заканчивается непрерывным потоком мыслей Молли Блум. В три утра Блум засыпает с ней рядом, головой к ногам, а Молли лежит без сна. В отличие от отрывистых внутренних монологов в других частях романа, поток сознания Молли накатывает без знаков препинания восемью величественными валами. Джойс описывает ее голос как полнозвучный, неумолчный и безразличный[1181], скорее геологический и земной, чем человеческий[1182] – не просто физический, а служащий воплощением телесного. Тело ее раскинулось по главным румбам[1183], подобно некой «Витрувианской женщине», вырисовывающейся в его сознании, а мысли и воспоминания этой женщины набегают, как прибой. С того дня в 1915 году, когда вокруг Триеста начали рваться бомбы, горизонты романа умножились и расширились, и вот теперь, перед самым финалом в Париже, «Пенелопа» воплотила в себе то, что Джойс считал космической диадой своего романа. В «Итаке» рассказ ведется с края галактики, в «Пенелопе» возвращается к Молли, как к теплой планете Земля, вращающейся в межпланетном холоде.

Мысли Молли о том, что в дом ее после полуночи вошел Стивен Дедал, сливаются с воспоминаниями о давних разговорах с мужем.

…я бы понравилась юному мальчику слегка смутила его а если бы остались наедине дала б увидеть подвязки те новые смотрела бы на него так что он покраснеет соблазнила бы его я знаю как мальчики чувствуют такие у которых еще только пробивается на щеках тянут никак не подойдут к делу часами вопросы и ответы а вы бы сделали то да это да то а если с угольщиком да а если с епископом да вполне потому что рассказала б ему про какого-то настоятеля или епископа который сидел со мной в садике у синагоги а я еще вязала ту шерстяную вещицу он не знал Дублина приезжий что это за место и все такое о памятниках до того меня замучил этими статуями что начала его подзадоривать будить в нем дурные стороны кто у вас сейчас на уме скажите о ком вы думаете кто он скажите мне его имя кто нет вы скажите кто да император германский вот кто да а представьте что я это он подумайте о нем вы можете его почувствовать или нет пытается сделать из меня шлюху чего ему никогда не удастся в его-то годы уже пора бы это оставить а женщину это просто разрушает и удовольствия никакого притворяйся как будто тебе приятно пока он не кончит а потом как хочешь сама кончай…[1184]

Если слова способны становиться телами, то монолог Молли Блум входит