Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

решил, что его бойкотируют) – и рецензия вышла в The Nation and Athenaeum, где стремление Джойса к свободе было названо подвигом Геракла, хотя автор рецензии увидел в тексте и некоторые недостатки. Улисс – «безжалостное самобичевание, отрывание от себя кусков, творение полубезумного гения», – писал Дж. Миддлтон Мерри[1237]. Да, Джойс тонко чувствует мирскую и духовную красоту, но эта книга – перебор. «Мистер Джойс совершил сверхчеловеческое усилие, чтобы опорожнить в нее все свое сознание». В «Улиссе» изложены все мысли, какие могут прийти в голову человеку. Роман буквально трещит по швам. Содержание раздирает форму. После сдержанного стиля «Дублинцев» и «Портрета» Джойс стал «жертвой собственной анархии».

В рецензии Арнольда Беннетта, вышедшей на следующей неделе, Джойс назван «бесподобно оригинальным. Он не видит жизнь во всей ее цельности, но видит ее насквозь»[1238]. В литературе нет ничего подобного последней главе. «Улисс» – не порнография, подчеркивал Беннетт, но при этом он «непотребнее, непристойнее, физиологичнее и безнравственнее, чем большинство якобы порнографических книг». Начал складываться консенсус: Беннетт согласился с тем, что «Улисс» – гениальная книга, написанная автором, не способным держать в узде собственный талант. Вот если бы Джойсу удалось обуздать собственное дарование, «он мог бы войти в число величайших романистов всех времен», сетовал Беннетт.

Рецензии были лучше некуда. Через неделю после отзыва первого критика Бич получила почти 300 новых заказов, из них 136 за один день. К концу марта двенадцатидолларовое издание было распродано[1239], остальные разошлись еще за два месяца[1240]. Парижские книжные магазины – они дружно возмущались ценами, установленными Сильвией Бич, – отчаянно пытались заполучить сколько-то экземпляров, но было уже поздно: труднодоступность романа только укрепила его статус легенды. Может, у вас и не было собственного экземпляра «Улисса», зато вы знали кого-то, у кого он был, возможно, читали его частично, а может, просто видели на верхней полке чужого книжного шкафа – этакая лазурная птица в древесной кроне – даже это было поводом для разговора с друзьями за бокалом вина. Джеймс Джойс стал новейшей литературной знаменитостью Парижа. Он перестал обедать в привычных ресторанах, потому что там на него таращились[1241].

Ответный удар не заставил себя долго ждать. Лондонская Sporting Times вышла с заголовком во всю первую полосу: «СКАНДАЛ С "УЛИССОМ"». Даже Д. Г. Лоуренс, которому еще предстояло написать собственный непечатно-непристойный роман, «Любовник леди Чаттерли», сказал, что последняя глава – это «самое грязное, непристойное и непотребное, что когда-либо выходило из-под пера»[1242]. Журналисты желали знать, что об этом думает отец мисс Бич (она у него не спрашивала)[1243]. В одной газете «Улисс» назвали «делом рук извращенца»[1244]. В другой – поток сознания Молли Блум аттестовали как пример «дьявольского ясновидения, черной магии»[1245]. Еще в одной «Улисс» обозвали «самой безумной, грязной, отвратительной книгой нашего и любого другого времени – графоманской, бессвязной, немыслимо непристойной – книгой, которая могла родиться только в лечебнице для душевнобольных преступников»[1246]. Вообще лечебница для душевнобольных будет упомянута во многих рецензиях на Джойса.

Для тех, кого «Улисс» оскорбил сильнее всего, этот скандальный текст не был просто выпадом безумца-одиночки. В мае пользовавшийся широкой известностью издатель лондонской Sunday Express Джеймс Дуглас[1247] написал рецензию, которую явно пытался сделать как можно уничижительнее:

Со всей ответственностью заявляю, что это самая беззастенчиво непристойная книга в древней и современной литературе. <…> Все стоки из канализационных труб порока вливаются в поток неописуемых мыслей, образов и порнографических слов. Грязные непотребства приправлены отвратительным и вопиющим кощунством, направленным против христианства и против имени Христа, – кощунством, которое прежде ассоциировалось лишь с самыми разнузданными оргиями сатанистов и с Черной мессой[1248].

Дуглас утверждал: по его сведениям, «Улисс» «уже стал Библией изгнанных и отверженных в этой и в любой другой цивилизованной стране», зато этих книга просто завораживает.

Особую опасность для Джойса представляло то, что так называемые литераторы из уважаемых журналов объявили его гением. «Наши критики пытаются оправдать его анархизм», – писал Дуглас. Они, мол, отказались от всякой социальной ответственности, швырнув читателей в пасть «гиен и оборотней литературы». Для людей вроде Дугласа издание «Улисса» стало квинтэссенцией борьбы между двумя полюсами западной цивилизации, борьбы, в которой сатанинская анархия вступила в схватку с цивилизующим влиянием Бога.

Нам предстоит сделать выбор между последователями дьявола и Бога, между сатанизмом и христианством, между требованиями морали и анархией в искусстве. Отношение к художнику должно быть таким же, как к любому другому правонарушителю, пытающемуся попрать законы христианства. Началась битва, которую нужно довести до победного конца: не можем мы вверить душу Европы в руки полиции и почтовой службы.

В своей совокупности возмутительные пассажи «Улисса» представляли собой грех, никак не сводившийся к одному лишь слову «непристойность», – им вообще сложно было подобрать название. Двое критиков ничтоже сумняшеся обозвали роман Джойса «литературным большевизмом»[1249], а несколько читателей – возможно, полагаясь на интуицию – сочли его анархизмом. В редакторской колонке лондонской Daily Express Джойс был описан так: «человек с бомбой, который отправит все, что осталось от Европы, на небо. <…> Его намерения – если у него вообще есть какие-то намерения по переустройству общества – абсолютно анархические»[1250]. Эдмунд Госс, во время войны оказывавший Джойсу финансовую помощь, после «Улисса» записал ирландского писателя в экстремисты. По его мнению, «Улисс» представлял собой «анархистское произведение, позорное в смысле вкуса, стиля и всего остального»[1251].

Ирландия отреагировала не лучше. В Dublin Review роман обозвали «дьявольской дичью»[1252], призвали правительство уничтожить книгу и попросить Ватикан включить ее в Index Expurgatorius[1253], чтобы даже прочтение «Улисса» приравнивалось ко греху против Святого Духа, а это единственный грех, на который не распространяется милость Господня. Один ирландский дипломат в отставке заявил в Quarterly Review, что после «Улисса» все писатели-ирландцы возненавидят английский язык. Кроме того, он предсказал, что некоторые из этих писателей обязательно замыслят литературный эквивалент взрыва в тюрьме Клеркенвелл (самого знакового теракта фениев в Викторианскую эпоху) и разнесут «на совесть охраняемую, на совесть построенную классическую тюрьму английской литературы»[1254]. Вот только террористы эти опоздали, поскольку с публикацией «Улисса», по его словам, «бомба уже взорвалась».

Даже родные Джойса не оказали ему поддержки. Получив в подарок экземпляр, его тетушка Жозефина спрятала его и сказала дочерям, что читать такое невозможно. Потом книгу передарила, чтобы она не марала ей дом[1255]. Стэнни, много лет не видевшийся со старшим братом, предсказал, что «Цирцея» войдет в историю литературы как самое жуткое, что в ней было (он, похоже, еще не читал «Пенелопу»), и посоветовал брату вернуться