Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

Самой болезненной реакцией оказалось равнодушие Норы. Чтобы подчеркнуть ее роль, Джойс преподнес ей на торжественном приеме экземпляр № 1000 с автографом. Она тут же предложила выставить его на продажу[1257]. В ноябре Джойс сокрушался, что она прочитала всего 27 страниц, «считая обложку»[1258]. Когда вышло исправленное издание, он сам разрезал для нее страницы, в надежде, что хоть так заставит ее раскрыть книгу[1259]. Потом она все-таки прочитала последнюю главу и выдала достопамятный образец критики творчества своего мужа: «Он вроде как гений, но какие же у него мыслишки-то грязные, а?»[1260]

Самыми значимыми стали отклики других писателей. Уильям Фолкнер – его роман «Шум и ярость» в определенном смысле стал американским вариантом стилистики Джойса – советовал: «К "Улиссу" Джойса нужно подходить так, как малограмотный баптистский проповедник подходит к Ветхому Завету: с верой»[1261]. С ним согласился Ф. Скотт Фицджеральд. При знакомстве с Сильвией Бич он подарил ей экземпляр «Великого Гэтсби» и нарисовал на переднем форзаце картинку, где он стоит на коленях рядом с Джойсом, представленным в виде огромных очков под нимбом[1262]. Увидевшись наконец с Джойсом в 1928 году, Фицджеральд попросил его подписать экземпляр «Улисса», а в доказательство своего восхищения пообещал выпрыгнуть в окно, если Джойс его попросит. «Какой-то этот молодой человек чокнутый, – высказался Джойс. – Как бы он себя не покалечил»[1263].

Джуна Барнс была потрясена «Улиссом». «Больше я не напишу ни строчки, – заявила она. – Какой смысл, после всего этого?»[1264] Похоже, эпоха романов завершилась. Эзра Паунд считал, что завершилась эпоха цивилизации. Когда около полуночи в конце октября 1921 года Джойс закончил работу над черновыми вариантами двух последних глав, Паунд написал в The Little Review, что «христианская эпоха точно ЗАКОНЧИЛАСЬ». Смену эпох он отметил тем, что переиначил юлианский календарь. Год первый P. S. U. (Post Scriptum Ulysses[1265]) начинался первого ноября, который теперь назывался Гефестом. Декабрь стал Зевсом, январь – Гермесом и так далее – счет времени теперь вели не римские политики, а греческие боги[1266]. Паунд велел Маргарет Андерсон перепечатывать календарь в каждом осеннем номере начиная с 1922 года[1267].

Своей масштабностью «Улисс» заставил Паунда задуматься над собственной жизнью. С зимы 1914 года, когда Йейтс впервые упомянул имя Джеймса Джойса как собрата-имажиста, тот написал эпохальный роман – роман, который, по словам Паунда, «вскрыл нарыв европейского мышления»[1268], – а Паунд едва взялся за свою поэму «Кантос»[1269]. Да, он был человеком бескорыстным, но другим писателям помогал еще и потому, что это позволяло отлынивать от творчества. И тогда Паунд решил инсценировать собственную смерть[1270]. Андерсон и Хип получили письмо, якобы написанное женой Паунда: в нем сообщалось, что он покинул наш бренный мир. К письму прилагалась фотография его посмертной маски и просьба напечатать снимок в журнале. Паунд отправил письмо в Страстную пятницу, намекая тем самым на собственное второе пришествие. Он хотел, чтобы эпоха Post Scriptum Ulysses стала эпохой Паунда.

О новой эпохе говорил и Томас Стернз Элиот. Он написал в The Dial, что «Улисс» – это «шаг к тому, чтобы сделать современный мир пригодным для искусства» (и никак не наоборот), потому что искусство придает «форму и значение безграничной панораме бессмысленности и анархии, каковой является современная история»[1271]. Если другим «Улисс» казался непонятным, то Элиот увидел в нем новый способ осмысления. Повествовательный метод устарел, и Джойс заместил его «мистическим».

Вирджиния Вулф изумлялась тому, как восторженно Элиот отзывался о романе у нее в гостях, – никогда она его таким не видела. «Как можно продолжать и дальше писать, взлетев на такие высоты в последней главе?»[1272] – вопрошал он. Элиот много лет пытался убедить ее в гениальности «Улисса». «Он уничтожил весь девятнадцатый век, – провозглашал Элиот. – Джойсу ничего не осталось для следующей книги. Он показал тщету всех английских стилей»[1273]. И хотя «Улисс» придавал своего рода связность современной жизни, Элиот считал, что он не только освобождает, но и обескураживает. Он писал: это «книга, которой мы все многим обязаны и от которой никому из нас не уйти»[1274].

Вирджиния Вулф реагировала куда сдержаннее. Четыре года прошло с тех пор, как она отказалась издавать первые главы «Улисса» по просьбе Гарриет Уивер, и скепсис ее никуда не делся. Тем не менее ближе к концу лета 1922 года она решила составить собственное мнение. Отложила второй том Пруста и начала читать экземпляр «Улисса», приобретенный за весьма значительную сумму в четыре фунта. В августе, добравшись до двухсотой страницы, записала в дневнике, что поначалу была «заинтригована, порадована, очарована», а потом «озадачена, замучена, раздражена и расстроена – тошнотворно, будто старшеклассник расковыривает прыщи». Причем отвращение не сводилась к эстетическому неприятию или физиологическому шоку. Оно носило личный характер. «Мне эта книга показалась безграмотной, низкородной: книга рабочего-самоучки, а мы все знаем, какие они неприятные, какие эгоистичные, навязчивые, грубые, крикливые и в итоге отвратительные»[1275]. Как будто мистер Джойс, плохо представляя себе правила этикета между писателями и читателями, сел за стол и начал есть руками[1276]. Вирджинии Вулф было его жалко[1277].

Эксперимент Джойса пошел не по плану. «Как будто бы мириады крошечных пуль саднят и терзают, но ни одна не ранит смертельно, прямо в лицо»[1278], – писала Вулф частным образом. И все же нечто медленно просачивалось из «Улисса» ей в разум, и будто бы тысячи неумолимых частиц складывались в целое, когда она спала. Вулф поймала себя на том, что много думает об «Улиссе», хотя сама считала, что выбросила его из головы. Кэтрин Мэнсфилд сформулировала это так: «Как будто мозг потом еще долго дрожит»[1279]. Йейтс читал «Улисса» в The Little Review в 1918 году, и первая его мысль была такова: «Безумная книга!» Позже он признался другу: «Я допустил ужасную ошибку. Возможно, ее автор – гений»[1280]. Карл Юнг, известный швейцарский психолог, столь же резко изменил свое мнение. В первый раз прочитав фрагменты «Улисса», он счел Джойса шизофреником[1281], а вернувшись к чтению много лет спустя, воскликнул, что это – алхимическая лаборатория, в которой «дистиллируется новое универсальное сознание»[1282].

Менялось и мнение Вирджинии Вулф. Через день после того, как она дочитала «Улисса», Леонард показал ей рецензию, в которой книга была названа бурлеском на темы «Одиссеи», переплетением внутренних монологов трех радикально различающихся персонажей. «Нужно перечитать некоторые главы»[1283], – написала она в дневнике. Кто знает, может, современная