Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

литература – не смертельная рана в лицо. Кто знает, может, все дело в этих крошечных пулях. Вулф, собственно, так и высказалась, когда читала Джойса несколькими годами раньше: в мозг как бы вторгается «беспрерывный поток бесчисленных атомов», которые впиваются в него «с остротой стали»[1284]. Видимо, к 1922 году, когда она прочла «Улисса» целиком, стальных атомов стало столько, что их уже было не соединить в одно целое. Если в мозг вам хлещет поток атомов, вы волей-неволей перестаете видеть принцип, способный вобрать в себя хоть ваш разум, хоть современную литературу.

Вулф, подобно Элиоту и Паунду, постепенно продиралась сквозь все ветвления «Улисса». Через несколько месяцев она вернулась к работе над рассказом, который писала, пока читала Джойса, и рассказ стал разрастаться в роман. Она поняла, что может ставить перед собой более честолюбивые цели, что ей по силам работать с «дешевкой»-реальностью и «основными вещами» жизни, даже если эти вещи невозможно приукрасить[1285]. Два года спустя, в 1924-м, она закончила книгу, в которой описан внутренний мир трех персонажей, а действие происходит в Лондоне на протяжении одного дня. Она хотела назвать ее «Часы». В результате остановилась на «Миссис Дэллоуэй». Крошечные пули Джойса попали ей в кровоток и сразили ее изнутри.

Спустя почти столетие отклики на «Улисса» кажутся преувеличениями – типа хайпа друзей-единомышленников и хейта от журналистов, которым важно, чтобы их газета продавалась. Сейчас «Улисс» воспринимается скорее эксцентричным, чем эпохальным, и трудно себе представить, как роман Джойса (да и любой роман) мог произвести революцию. Но дело в том, что все революции задним числом не кажутся чем-то особенным. Они так основательно меняют наши представления, что новизна превращается в банальность. Мы забываем, как выглядел старый мир, забываем даже то, что все могло пойти совсем иначе. Однако новизна никуда не девается. Чтобы понять, насколько радикально Джойс отвергал все условности, нелишне вспомнить, насколько суровыми они были. Молли Блум лежит ночью без сна и думает, хорошо бы ее «ебли да и отъебли досыта»[1286] и чтобы сделал это Буян Бойлан. Десятью годами ранее Джойс не мог опубликовать «Дублинцев», в частности, потому, что там имелось слово bloody.

В мире Pre Scriptum Ulysses[1287] на печатное слово налагались многочисленные ограничения, которые теперь кажутся нам занятными лишь потому, что нам больше не приходится с ними жить. Именно через печать идеи попадали в кровоток культуры, и литературные запреты ставились для того, чтобы культура не впитывала опасных тем и понятий. Поскольку запреты были достаточно расплывчатыми (цензура никогда не сводилась к списку неподобающих слов), их влияние на культуру было катастрофически масштабным. Воспоминания об издателях вроде Генри Визетелли, который сидел в тюрьме за выпуск Эмиля Золя, и сама мысль о том, что цензоры ополчатся на авторов еще по ходу работы, способны были задушить книги прежде, чем они станут книгами.

Революционность «Улисса» заключается в том, что его автор не просто призывал к некоторому расширению свободы. Он требовал полной свободы. Отвергал любое молчание. Угрозы рассерженного рядового в Ночном Городе («Отверну гаду его паскудную вшивую трепаную башку!»[1288]), воображаемые требования Молли («полижи говно»[1289]) и вызывающее описание Мертвого моря в мыслях Блума («седая запавшая пизда планеты»[1290]) – это заявления о том, что нет отныне неудобосказуемых представлений, нет ограничений на выражение своих мыслей. Вот почему слово «ебать» на печатной странице было не просто школярским озорством. «Он говорит все – все, – изумлялся Арнольд Беннетт. – Все шифры разбиты вдребезги»[1291]. После «Улисса» не осталось невозможного.

Но скабрезные слова стали лишь частью освободительного разбивания шифров («Миссис Дэллоуэй» уже не было нужды писать так же непотребно, как и «Улисса»). Роман разбивает концептуальные коды. Все дело в том, что, помимо свободы от молчания, «Улисс» предлагает свободу от того, что можно назвать тиранией стиля: от манер, условностей и форм, которые правят текстами, даже если мы этого не понимаем. Роман как художественная форма давно боролся с тиранией стиля, но «Улисс» устранил нарративные элементы, которые раньше считались неустранимыми. Представление о том, что через все повествование вас ведет единственный нарратор, было повержено. Четкие границы между мысленным и внешним были повержены. Кавычки упразднены. Разбивка на предложения упразднена. Вместо стиля звучат заемные голоса и произвольные тональности, все – текучие, и все, как сказал Элиот Вирджинии Вулф, обращают стиль в «тщету».

Но так и что же? Конец стиля выглядел не слишком страшно на фоне бомб фениев и краха цивилизации, и все же критики постоянно пытались отразить в своих сравнениях явственное безрассудство этого романа. Обратить стиль в тщету вроде как значило порушить все основы. В октябре 1922 года, читая лекцию в Королевском литературном обществе, поэт по имени Альфред Нойес завел уже ставшую привычной диатрибу по поводу беспрецедентной непристойности «Улисса». Сильнее всего Нойеса разгневало то, что явление Джойса якобы знаменовало собой разложение всех основополагающих ценностей Соединенного Королевства. Литературные критики отвергают все лучшее в английской литературной традиции ради каких-то буйнопомешанных, называющих себя модернистами. Как будто цивилизация решила забыть о собственном существовании.

Забвение английских ценностей Нойес не приравнивал к утрате прошлого. Для него это забвение было равноценно утрате чувства реальности. «Полное отсутствие понимания того, что в литературе существуют реальность, стандарты и прочные основы, производит смертоносный эффект», – изрек он в Королевском обществе. Литературная критика, не имеющая под собой почвы, привносит «элементы хаоса» в умы молодого поколения[1292].

Тут Нойес был прав. Именно через нарративы мы и осмысляем внешний мир. Претворяем существование в события, соединяем их в цепочки причин и следствий. Химик, сравнивающий контрольные и переменные величины, и ребенок, обжегшийся о горячую плиту, оба постигают мир через нарратив. Романы важны, поскольку они преобразуют базовые концепты в художественную форму. Красивый сюжет убеждает нас в том, что непонятные нам события облечены смыслом – именно поэтому «Улисс» и казался инструментом хаоса, бомбой анархистов. Взорвать правила повествования значило взорвать существующий порядок вещей. Но Джойс, похоже, не следовал за реальностью. Он, судя по всему, просто от нее отмахнулся.

У того, кто стал модернистом – и поверил в то, что порядка вещей более не существует, – менялся образ мысли. Томас Стернз Элиот, защищая «Улисса», отвергал основную посылку его критиков. В эпоху мировой войны жизнь более не подчиняется традиционным правилам повествования, при этом «Улисс» показал, что повествование не единственный способ создания порядка. Бытие многослойно. Мир – не последовательность, он эпифания. Главное не традиция, главное – цивилизация. Хаос современной жизни требовал нового концептуального метода осмысления мира, создания жизни, где есть место искусству. «Улисс» нам все это даровал.