Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

процесс[1363]. Когда книги окажутся в США, Брейверман их упакует и разошлет частной курьерской компанией, чтобы не связываться с почтовой службой. Бич придется оплатить доставку в Канаду, пошлину и аренду комнаты. Сам он согласен работать бесплатно.

Сильвия Бич молчала четыре месяца, но после того, как чикагская таможня задержала первые экземпляры, стало ясно, что у нее нет более надежного варианта, чем довериться незнакомцу, готовому переправить «Улисса» через границу. Она согласилась. Добавила, что, если он попадется, будет разбираться сам – у нее нет денег оплачивать ему адвоката. А риск ареста был велик: хотя план Брейвермана и минимизировал риск сожжения книг (пограничники в худшем случае просто конфискуют один экземпляр), но ему придется нарушать закон всякий раз, как он будет пересекать границу с экземпляром «Улисса»; кроме того, в Мичигане запрещено хранить экземпляры с целью распространения, равно как и пересылать их из штата в штат. Брейвермана могли приговорить к штрафу в пять тысяч долларов или к пяти годам заключения[1364], но он все равно не отказался. Снял в Виндзоре комнату за 35 долларов и сообщил невнятно домохозяину, что связан с издательским делом[1365].

Первым препятствием для Брейвермана стали канадские таможенники. Конфисковать книгу они не могли (в Канаде ее запретят только пару лет спустя, зато снимут запрет лишь в 1949 году[1366]), но его смущали высокие таможенные пошлины. Ввозные книги облагались пошлиной в 25% от розничной цены[1367] – Сильвии Бич это было не по карману. То есть за всю партию Брейверману полагалось заплатить 300 долларов, но какую бы там розничную цену ни представляли себе таможенники, Брейверман попытался отбояриться: подумаешь, толстые и на бумаге ручной работы – да они вообще ничего не стоят.

Торговаться – значило напрашиваться на доскональный осмотр, и хотя в Канаде «Улисс» не был запрещен, но такие рутинные осмотры часто привлекали внимание цензуры. Тем не менее трюк Брейвермана сработал. Канадские таможенники поверили, что увесистые тома из Парижа будут продаваться в Штатах по 65 центов. Вместо нескольких сотен Брейверман заплатил пошлину в размере 6,5 долларов[1368]. Вызволив из таможни присланные из Shakespeare and Company экземпляры, он доставил их на грузовике в пустую комнату, где контрабанду предстояло хранить до переправки через границу.

На следующий день Брейверман вошел в комнату и увидел стопки книг, которые согласился нелегально доставить в Штаты. Только сейчас он оценил объем будущей контрабанды – а ему ведь возить книги по штуке. Почему «Улисс», которого он даже не читал, стоил того, чтобы ежедневно рисковать арестом?

Людей вроде Брейвермана к книгам вроде «Улисса» влекли веяния времени. Политические протесты 1910-х сменились в 1920-х выступлениями за свободу культуры, довоенных бунтарей Джойс восхищал отсутствием предрассудков, ханжества, сексуального лицемерия. «Улисс» же как бы подпитывал гаснущее революционное брожение. Ввезти контрабандой произведение искусства в якобы свободную страну, где его отказываются продавать и распространять, – значило выразить свое недовольство на языке культуры, поскольку возможности устраивать политические протесты больше не было – и человек вроде Брейвермана просто не мог себе в этом отказать. Он не был ни контрабандистом, ни бутлегером, ни преступником. Он работал в агентстве, где писал и продавал рекламные тексты[1369]. В свободное время занимался живописью, а еще был радикалом.

Раньше, в Чикаго, где они познакомились с Хемингуэем, Брейверман был редактором журнала, который назывался The Progressive Woman. Читал лекции с призывами вступать в социалистические партии, издавал памфлеты («Суфражистки, остерегайтесь волка!»)[1370]. Возмущался тем, что женщины живут в нищете и трудятся на фабриках за жалкие шесть долларов в неделю[1371]. «Принадлежность к женскому полу – самый дешевый товар на промышленном рынке»[1372], – писал он. Брейверман с негодованием отзывался о том, что в Англии суфражисток сажают в тюрьму и насильно кормят, когда они устраивают голодовки, называл позором нападения на демонстрации суфражисток во время инаугурации президента Вильсона. Он считал, что эти расправы – публичные проявления насилия, которому жены и дочери подвергаются у себя дома по всей стране[1373]. Брейверман презирал капитализм и ущербные органы власти, которые он порождает. «Американская конституция была составлена и принята ордой торгашей, банкиров, законников, контрабандистов и прочего образованного сброда, которому совершенно не сдались права народа»[1374], – писал он.

С точки зрения Брейвермана, общества по искоренению пороков были типичными проявлениями капиталистического лицемерия. Они служили агентами системы, которая избирательно наказывала за порочность самых незащищенных членов общества. Даже когда нападки обществ были обоснованными, они в основном преследовали пороки, обусловленные бедностью. По подсчетам Брейвермана, в стране работало триста тысяч официальных проституток и свыше миллиона неофициальных. Если бы моралисты действительно хотели, чтобы люди вели добродетельный образ жизни, они бы сосредоточились не на молодых женщинах, читающих всякую похабщину, а на помощи молодым женщинам, которых голод и эксплуатация толкают на торговлю собственным телом. «Поглядите на этих борцов с пороками! Просто красавцы!»[1375] – писал Брейверман. Комсток и Самнер игнорировали экономические подоплеки порочности, то ли потому, что взор им застила капиталистическая идеология и они ничего толком не понимали, то ли потому, что за спинами у них стояли богатеи-финансисты – Дж. П. Морган и Сэмюэль Колгейт, Вандербильты и Карнеги, – которые велели им это игнорировать. Бизнесмены хотели победить похоть, но отказывались обеспечивать своим работницам прожиточный минимум.

Статьи Брейвермана были навеяны бурными 1910-ми. К 1922 году суфражистки угомонились после принятия Девятнадцатой поправки, рабочее движение пресекли «красные рейды», и жизнь Брейвермана вошла в рутинное русло. Из редактора радикального журнала он превратился в служителя капитализма – и даже придумывал лозунги для рекламного агентства. Он мотался между двумя конторами компании Curtis, постоянно пересекая американо-канадскую границу, а бурные 1910-е годы все дальше уходили в прошлое. Так что, получив из Парижа письмо от женщины, которая просила его переправить через границу книгу, вызвавшую возмущение капиталистического общества, он ответил мисс Бич, что ему только в радость нарушать законы «паршивых Штатов»[1376]. Брейверман был всегда готов «насолить республиканцам и этим их паскудникам-методистам».

Брейверман прихватил из съемной комнаты экземпляр «Улисса», дошел до деревянного причала в конце авеню Вэлетт и сел на паром, как всегда в конце рабочей недели. Трубы над Детройтом становились все ближе[1377] – десятиминутная переправа показалась самой длинной в его жизни[1378]. В таможенном коридоре агент в форме попросил его развернуть сверток, который он держал в руках[1379]. Взглянул на книгу, вернул ее Брейверману и жестом велел ему двигаться дальше. Все оказалось очень просто. Правда, на следующий день ему предстояло повторить то же самое. И на следующий тоже, и потом