Хлеб ангелов - Патти Смит

Он тоже здесь, и мы вальсируем на той самой автостраде, а машины проносятся мимо, и появляются звезды, одна за другой, одобрительно подмигивая. Он улыбается той самой улыбкой, означающей, что мы все те же, есть еще порох в пороховницах. Оглядываюсь по сторонам: никто ничего не заметил; ухожу своей дорогой, качая головой, возвращаюсь в так называемую реальную жизнь. Ради этого и живу – ради тумана, с которым он возвращается. Он дотягивается до меня сквозь все миры, все миры “Божественной комедии”, все стадии метаморфоза у людей, всю пыль сущего, а от меня требуется только одно – затаить дыхание и поверить, и он оказывается рядом на одно мгновение ока, на час, на один такт трепета, в огромном танцзале, где вместо люстры – ледяной хвост тускло сверкающей кометы.

6

В “Солнце и стали” Юкио Мисима пишет о сладострастной жажде вознестись ввысь. Она выражена в его стихотворении “Икар”. Возможно, он говорит и о сладострастной жажде озарений – пожалуй, самом большом грехе художников. Так архитекторы Вавилонской башни стремились достичь царства Божьего, проникнуть в него, искупаться в нем, попробовать его на вкус. Художник, не довольствуясь естественной красотой природного мира, ищет царство неестественного, царство разума, выхватывая что-то из высших сфер, анатомируя составные элементы полотен кубиста или ноты непостижимой фуги. Раз так, получается, что Ева, желавшая познания, – потенциально первая художница. Какие же произведения она создала? Доброту Авеля, злобность Каина. Есть великолепие, а есть великолепные фиаско. Возможно, именно такое фиаско нравилось Мисиме в Икаре – гордыня, подзуживающая потягаться с Солнцем. Художник ищет рай при жизни – то, чего искать не полагается.

Мчим вслед за солнцем. Перо перестает скрипеть. Опускается занавес лесного бархата, приветливое сияние манит меня к письменному столу. Я обязательно допишу то, что начала в Ницце, в отеле “Сюисс”, том самом, где у Джеймса Джойса впервые возник замысел “Поминок по Финнегану”, толстенной непостижимой книги, которая отворила дверь перед ХХ веком. Кстати, это и мое столетие. Иногда я оплакиваю миры, которые мне довелось знать, надежды своего поколения, цветы в волосах, танцы под The Grateful Dead, поиски общечеловеческой музыки, “языка миролюбия”, как сказал бы Джими Хендрикс. Эти мысли приходят и уходят, пока из стереосистемы в кафе звучит кавер-версия колыбельной Брамса. Едва начавшись, смешивается с заунывными рождественскими гимнами; композиторы сочиняли их со светлыми надеждами и ликующей радостью, но в замедленном темпе они смахивают на заупокойную молитву. Словно ты на пастбище, где бродят овцы, потерявшие пастуха.

– Ты в нас веришь? – спрашивают они.

– Я верю во все, – отвечаю им с улыбкой.

Я верю, что моя мать отыщет в раю свою мать и троих потерянных сыновей. Верю, что моя сестра ступит на землю Нового Мира. Верю в параллельный разум, который сам себе параллельно на уме. Верю в свои личные мифы, в линии и стрелки на самодельных картах забытых стран, которые когда-то начертила моя детская рука. Верю: они существуют, все эти места есть, их находишь, теряешь и снова возвращаешься, их лучезарные контуры тускнеют, но, что показательно, возвращаются, словно шелковые бумеранги.

Бухта Ангелов

Память восстанавливается, течет по извилистым венам географической карты, разодранной в клочья. Свой голос я обрела благодаря странствиям. Свой певческий голос и свой писательский голос. Путешествуя по Восточной Европе, в конце концов оказалась в Польше, в месте под названием “Долина Шарлотты”, со странным лесом, с небольшим зоопарком, который охранял старый монгольский верблюд с лохматой шерстью, двумя горбами и длинными ресницами, обрамляющими огромные печальные глаза. Я хотела что-нибудь написать, но ничего не получалось, почувствовала отчаяние, перед глазами маячило фарфоровое лицо куклы, которая видит все, но ничего не предлагает. Мой тур с группой завершился, и один друг пригласил меня составить ему компанию в Ницце, в отеле у бухты Ангелов. Номер у меня был маленький, залитый светом. На балконе, откуда видна бухта, стояли стол и стул. День был непогожий, но я видела, как солнце набирается сил по ту сторону серебристой вуали, готовясь ее пронзить. Зато для фотосъемки свет идеальный: мир внизу смотрелся совсем как на ротогравюре XIX века. Но у меня уже не было фотоаппарата. Мой блокнот и ручка еще дремали. Я наблюдала, как вуаль, уже пронзенная, распалась надвое, улетучилась. Сама не сознавая, что делаю, начала делать записи и проработала весь день до вечера.

Меня осенило: примерно на таком же балконе, с видом на ту же бухту сидел Джойс; захлестнула волна заговорщической радости. В следующие несколько дней я усаживалась за стол рано утром и в сумерках, сидела и писала. Передо мной тек поток слов. Я слышала их в голове, наблюдала, как они складываются из букв – словно приходят из другого источника, не от меня. Погода изменилась, дождь и сильный ветер не пускали меня на балкон. “Что все это значит?” – гадала я, но продолжала писать. Правый глаз сотрясала стреляющая боль, словно ошметки электрических разрядов, но я не могла прекратить работу, воображала, что получила в дар немножко джойсовской энергии. Но я подключилась не к Джеймсу Джойсу, а к великим поминкам, к энергии бдения, которая сопутствует возникновению новой идеи и сосредоточению. Все струилось, ментальный ток циркулировал по коридорам. Была ночь, а другая ночь колотила молотом; возможно, эти слова когда-нибудь породят целую книгу. В те дни я влюбилась в отель “Сюисс” и круговую панораму бухты Ангелов. Именно там я спаслась от засухи, внезапный словесный ливень вскрыл все раны. Там бунтарский горб восстал из вод, словно плавник древней амфибии. Всматриваюсь в безмятежную синеву, где дрейфует лодка, дрейфует уже восемьсот лет, несет останки совсем маленького святого с изящными ручками и ступнями. Замечаю перевороты в небесах: крутятся деревянные корабли, колеса, руки, отделенные от тел. Ну, а реальность – дождь и ветер, несколько страниц с заметками, которые, надеюсь, найдут себе место в более масштабной работе. Хожу в клеенчатом плаще с капюшоном, сильно заношенном, неотразимо легким. Передвигаюсь, совсем как Гоголь в карете, углубляясь в черноту, которая никому еще неведома, кроме меня самой, в черноту чернил в полном стеклянном флаконе. С этими мыслями, с этими безумными параллелями я могу делать все, что вздумается, сама не зная, что отражает знамение, восстающее из вод бухты. Может, регенерацию великана? Или золотой холм равнодушного верблюда? Или возвращение некого мифического существа,