Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

люди, львы, орлы и куропатки. Был даже такой анекдот. Приходит грузин к зубному протезисту. (Тут надо пояснить для молодых людей, что фольклорный “грузин” того времени был тем же, чем потом стал “новый русский”.) Так вот, приходит грузин к протезисту. Тот спрашивает: “Какие зубы делать будем – стальные, золотые, платиновые?” – “Ты что, дорогой, – отвечает грузин. – Я что, нищий, по-твоему? Джинсовые вставляй!” Если из джинсовой ткани пошили бы государственный флаг, ему присягнули бы с особым чувством.

Вторая революция случилась тогда, когда джинсы стали все-таки обычными штанами, очень удобными, очень универсальными, но всего лишь штанами. Вот тогда-то первые новые, неношеные, приобретенные без очереди и влезания в долги, собственноручно выбранные и примеренные в магазине джинсы появились у меня. Ура, казалось бы…

Теперь у меня четыре… нет, пять пар джинсов, если считать те, с огромной дырой, которые я все не соберусь выбросить. Разные: черные, черные вельветовые, тоже вельветовые, но цвета морской волны, светло-голубые – цвета мечты. На все, можно сказать, случаи жизни. Мечта сбылась, и даже с лихвой. Но что-то тут не так. Видимо, джинсы эти какие-то ненастоящие. Потому что носить-то я их ношу, но что-то они меня, как было сказано в известном анекдоте, совершенно не радуют.

2003

Мечты и звуки

К храпу я привык. Мне без него бывает иногда даже как-то скучновато. Он настигает меня во всех местах вне дома, где приходится проводить ночь. Чаще всего в поездах. Когда я куда-нибудь еду, я точно знаю, что если провидение не пошлет мне в этот раз храпящего соседа, то мамаши с ребенком, у которого режутся зубы, мне не избежать. Нет уж – лучше пусть храпят. Только, пожалуйста, ритмично и не очень громко.

В гостиницах – тоже. Когда вдруг случается переночевать в одном номере с тем или иным товарищем, всякий раз задаешься проклятым вопросом: “Храпит?” Один мой товарищ, с которым мы заночевали в одном номере венской гостиницы, наутро томно сообщил: “Черт! Я не спал всю ночь”. – “Тогда нет тебе оправдания”, – сказал я, имея в голосе тот процент металла, на какой мог рассчитывать в эту пору суток. “В смысле?” – насторожился товарищ. “А в том смысле, что если бы ты храпел во сне, то это одно дело. А поскольку ты храпел наяву, то это дело уже совсем другое”. Он слегка обиделся, и был, в общем-то, прав. Но и не сказать было никак невозможно, согласитесь.

А вот когда я был ребенком, в моей семье никто не храпел. И даже бабушка. Было, правда, нечто другое, не менее занимательное. Мой старший брат разговаривал во сне, да еще как. Он произносил протяженные монологи или же участвовал в диалогах, причем я, понятно, мог слышать только его реплики и лишь по ним реконструировать реплики его неведомого собеседника, пожизненно заточенного в неприступном пространстве сна. При желании к этим разговорам можно было подключаться. Примерно так. Брат, допустим, ни с того ни с сего провозглашал: “А я-то тут при чем? Он первый начал”. – “Кто, Миш?” – встревал я. “Кто-кто? Борька Гуревич”, – мгновенно реагировал брат, ничуть не просыпаясь. Таким, между прочим, способом можно было выведать у него все что угодно.

А вот храпеть – нет, никто не храпел. Но зато время от времени из Севастополя приезжала моя любимая тетя Люба – очень толстая, очень веселая и шумная, с яблоками и виноградом. Вот она-то как раз храпела. И не абы как…

Я с вожделением ждал той минуты, когда уже тетя Люба наконец заснет и начнутся мистерия с вакханалией. О, это был храп высокого полета – нынче так не храпят. Это был храп с огоньком и неисчерпаемой фантазией, с напряженной драматургией, со сложным, прихотливым ритмическим рисунком, с конструктивными нарушениями жанровых ожиданий. Там было все: хлопотливые будни ночных джунглей, грозное рычание разгневанного океана, широкомасштабное танковое сражение, встревоженная ночной грозой птицеферма, финальный матч мирового чемпионата по футболу, брачный дуэт кашалотов, шепот, робкое дыхание, трели соловья. Я завороженно внимал и неба содроганью, и горних ангелов полету и всякому другому. Со сладким ощущением близкого счастья я ждал апофеоза, я ждал, когда уже наконец-то тетя Люба разразится молодецким казацким посвистом, когда уже ее победоносный храп окончательно преобразуется в потерявший управление краснознаменный ансамбль песни и пляски какого-либо из военных округов нашей необъятной Родины. Ах, это было волшебно, можете мне поверить.

Но интересно еще и вот что. Не только сама тетя Люба решительно отвергала факт существования собственного храпа, но и муж ее, дядя Мотя, морской полковник, проживший и проспавший с ней на одной кровати много лет, никогда (никогда!) не слышал ничего такого, что бы хоть на минуту могло нарушить его безмятежный сон, сон человека со спокойной совестью. Нет, это не было глухотой – ни физической, ни эмоциональной. Это было любовью. Ибо ничем иным этого не объяснить.

2004

Семьдесят восемь оборотов

Мы вообще-то поем. За нашими дружескими столами это практикуется регулярно и уже довольно давно. Но чтобы вот так взять да выйти на публику со своим доморощенным пением! Это, видимо, требует разъяснений. А их, в общем-то, нет. То есть понятно, что следствий без причин не бывает, но не знаю я этих самых причин. Правда, не знаю. Просто так получилось.

Просто так получилось, что однажды мне позвонил Дмитрий Ицкович и сказал тоном, не допускающим возражений: “Значит, так, – сказал он, – ты должен записать диск! Это во-первых. А во-вторых, ты должен выступать с концертами”. – “Ты что, – говорю, – вообще? Какой еще диск? Какие концерты? Я же не профессионал. Я же никогда не учился музыке, я нот даже не знаю. За столом – это одно, а это совсем другое. Ты чего это?” – “Нет, – говорит, – надо. Ты, – говорит, – не понимаешь”. В общем, уже понятно, что короткой, но мощной кавалерийской атакой мое сопротивление было сломлено.

Потом потянулись творческие, так сказать, будни. При выборе репертуара я никаких сомнений не испытывал. Я знал точно: это будут песни 40–50-х годов, то есть те самые песни, какие в моем детстве лились на меня непрерывным потоком из никогда не выключаемого репродуктора, висящего на кухонной стене. А патефон по семейным праздникам? А набор пластинок на семьдесят восемь оборотов в минуту? Впрочем, других и не было. Другие – которые уже на тридцать три оборота – появились лишь в самом конце 50-х, тогда же, когда на смену патефону пришел электропроигрыватель “Юбилейный”, и это была уже совсем другая эпоха. Но эти – толстые и ломкие, со временем все более археологические на вид – еще долго лежали пластами на дачных чердаках. Там же можно было обнаружить и вовсе непонятную