Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

в том, что краем своей памяти я застал то время, когда не было даже и телевизоров. Но я этого не сделал. Я ответил уклончиво. Она, к ее чести, тоже повела себя достаточно деликатно и ничего не спросила ни про гусиные перья, ни про крепостное право.

“Вот ведь были, наверное, в вашем детстве такие игры, – продолжала Настя, – которые сейчас никому уже не известны и которые теперь, в наши дни могли бы немножко отвлечь от вредных компьютерных игр нашу детвору?” Клянусь, она так и сказала – “детвору”.

“Детвора” меня совсем доконала, и я, прибегнув к своему фирменному приему, предался привычному эскапизму. “Ну, тогда я, если можно, позвоню попозже”, – сказала Настя. “Звоните, конечно”, – бодро, насколько это получилось, ответил я, засунул телефон в карман и, естественно, стал вспоминать.

У меня были два старших брата, развлекавших себя самостоятельно, а я был вынужден приобщаться к их “взрослым” играм. Я помню, что в их компании была распространена такая штука. К кусочку меха от старой шапки пришивалась тоненькой проволочкой небольшая пластинка свинца, и все это сооружение посредством внутренней стороны ступни подбрасывалось вверх. Выигрывал тот, кому большее число раз удавалось подбросить ее, не уронив на землю. Эта фигня называлась почему-то “чеканкой”.

Еще мне хорошо запомнился обод от дождевой бочки, который мальчишки времен моего детства азартно гоняли по улице с помощью прихотливо изогнутой проволочной клюшки. Стоял страшный грохот. Я тоже пытался преуспеть в этом искусстве, но не преуспел. Такими клюшками иногда дрались. Иногда жестоко. Мой одноклассник Слава Новожилов хвастался розовым шрамом над правой бровью. “Клюшкой”, – не без гордости объяснял он.

Время было вообще отмечено повышенным травматизмом. Переломы рук-ног были столь обиходным явлением, что я жил в обреченном ожидании: когда же и я что-нибудь уже себе сломаю? Видимо, действовала психологическая модель, в соответствии с которой все должны были неизбежно переболеть одними и теми же болезнями, после чего наступало сладостное успокоение: “Ну все, ветрянка, слава богу, уже позади, больше ее не будет. Свинкой я уже переболел, ура. Ногу я уже, к счастью, ломал. Кожу на затылке мне уже зашивали. Можно жить спокойно”.

Я жил беспокойно, но так ничего и не сломал, как ни странно. В сугроб с крыши сарая прыгал? Прыгал. По перилам на заднице съезжал? Съезжал. По деревьям лазил? Ну а как же! С дерева я однажды все-таки сверзился, причем не куда-нибудь там на травку, а непосредственно на довольно острую и довольно жесткую спину козы Наташи. Но нет – ничего не сломал, не разбил, не рассек – ни себе, ни Наташе.

Впрочем, не все было так уж гладко. Сейчас вот посмотрел на большой палец своей левой руки, увидел старый привычный шрам и вспомнил, как я однажды строгал ножичком какую-то деревяшку. Кажется, я пытался вырезать кинжал. Кровь не могли остановить минут пятнадцать. Орал я здорово. Но это разве ж травма? Короче, мне везло.

А! Вот! Вспомнил еще важную вещь. Наша соседка по квартире была портнихой. Она обшивала весь дом, была глухонемой и одинокой, любила детей, а меня почему-то особенно. Так вот, однажды она смастерила для меня из газет (sic) генеральский мундир. С лампасами, погонами, пуговицами. Я был абсолютно счастлив. Но, как легко догадаться, недолго. Газета – материал, что и говорить, эффектный, но, увы, более чем эфемерный.

Она же из какого-то пестрого ситцевого неликвида сшила однажды куклу-петрушку, которая надевалась на руку. И подарила мне эту штуку на день рождения. На четырехлетие. Я до такой степени испугался этого судорожно шевелящегося урода, что рыдал несколько часов не переставая. Я так расстроился, что совершенно не запомнил никаких других подарков. А ведь там наверняка было что-нибудь дельное – например, игра “Полет на Луну” и гигиенический набор “Мойдодыр” с мыльцем, гребешком и карликовой зубной щеткой. Наверняка и еще что-нибудь было там – разве ж вспомнишь теперь?

И еще была одна, с позволения сказать, игра, о которой я стараюсь вспоминать как можно реже. Когда нам было лет по одиннадцать, мы залезали под железнодорожную платформу, ждали, когда у платформы остановится очередная электричка, и, пока она стояла, мы быстро, гуськом пробегали между ее колесами. Хорошая игра, как вам кажется? Как вы думаете, имеет смысл посоветовать ее “нашей детворе”?

“Нет, – думал я со светлой печалью, – как-то все получается так, что не было там ничего такого, что могло бы пригодиться следующим поколениям, что могло бы согреть кого-либо, кроме меня самого. Нечем мне отвлечь «детвору» от высокотехнологичных, но столь вредных и опасных для сам не знаю чего игр и увлечений. Зачем им чужие игры? Зачем им чужой опыт? Что им с ним делать? Надо иметь свой. Пусть играют в свои игры, такие, какие есть. Главное, чтобы они не играли в детские игры всю свою жизнь. Именно так я и скажу юному корреспонденту, когда она мне перезвонит”.

Впрочем, она не перезвонила.

2007

Собственные Невтоны

Даже и не знаю, с чего бы начать.

Ну, можно, допустим, начать с того, что в детстве я страшно любил читать всяческую научную фантастику. Но нет, это потом. Или можно начать с того, что в школе у меня неважно обстояли дела с точными науками, причем с математикой еще хуже, чем с физикой, потому что учительница математики относилась ко мне скорее плохо, а учительница физики – по непонятным причинам – незаслуженно хорошо. Но и об этом позже. А можно лишний раз напомнить о том, что само такое понятие, как закон, в наши дни в нашей стране подвергается очередному, ставшему практически традиционным испытанию на хотя бы приблизительную семантическую устойчивость. А если говорить чуть проще, о том, что нет у нас сегодня вовсе никаких законов, кроме законов природы, которые тоже, если вдуматься, приобретают на территории нашего государства какой-то особый, не вполне универсальный характер.

И уж если говорить о законах природы, то позволительно ли не вспомнить об Исааке Ньютоне, моем в каком-то смысле заклятом враге.

Впрочем, насчет врага, тем более заклятого, это я, конечно, в полемическом азарте слегка загнул. Но то, что претерпел я от него некоторое количество разного рода неприятностей, – это точно.

Все началось, кажется, с яблока, упавшего на меня, пятилетнего, с высокой ветки. Помню, что было больно. А взрослые при этом самым обидным образом, вместо того чтобы пожалеть меня, бедняжку, стали смеяться и упоминать какое-то неведомое мне нерусское имя того, на чью голову когда-то тоже упало яблоко. Поэтому воспоминание об этом малозначимом дачном происшествии, следствием которого стало вовсе не открытие каких-то там всемирных законов, а всего лишь легкое сотрясение моего небольшого и неокрепшего