Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

Кое-что с возрастом все же менялось. Например, гастрономические пристрастия. Так, например, я в уже вполне взрослом возрасте примирился с манной кашей, благо что она попадается на моем жизненном пути не так уж часто.

А гречка как была моим лютым врагом, так и осталась. Но, к счастью для нее и к несчастью для меня, она об этом, кажется, не знает, поэтому время от времени с самым невинным видом возникает на моем кухонном столе или в ресторанном меню в качестве гарнира.

Нет, только не подумайте, что я злорадствую по поводу лихорадочного исчезновения этой бурой крупы с магазинных полок. Нет! Я просто вспоминаю всякий раз эту “черную кашу”, когда прохожу мимо полок с гречневыми пакетами.

А вот теперь я вспоминаю о ней, когда вижу ее красноречивое отсутствие.

Хотя каша тут совершенно ни при чем, и я это прекрасно понимаю. Я прекрасно понимаю, что речь идет не об одном из пищевых продуктов, обладающих такими-то и такими-то свойствами, а о символе, о знаке.

Есть несколько таких продуктов, которые одна моя знакомая называет “нервными”. Она так и говорит: “Чуть что, из магазинов исчезают нервные продукты – соль, подсолнечное масло, сахар, макароны, стиральный порошок, мыло, почему-то еще и сыр…”

И гречка! Конечно же, гречка!

В наши дни именно она стала абсолютным “лидером продаж”, абсолютным чемпионом по “нервности”. Почему-то именно она стала символом бытовой стабильности и, если угодно, экзистенциальной устойчивости. А ее исчезновение стало, соответственно, знаком коллективной тревоги.

Вот ее и сметают, ее и распихивают по коробам и сусекам в нервном ожидании чего-то грозного и неотвратимого, тем более страшного, что оно невидимо, неслышимо, неосязаемо и ничем буквально не пахнет.

Интересно, что именно гречка, одна из всех “нервных продуктов”, приняла на себя эту тяжкую символическую обузу. По крайней мере – пока. Так и все в нашей жизни – пока.

Мое поколение было первым поколением советской эпохи, не знавшим голода. Не о дефиците речь идет, не об очередях за колбасой, не о продуктовой скудости – это нам как раз хорошо знакомо.

В начале 90-х годов прошедшего века, когда с едой в стране было, прямо скажем, так себе и многие из молодых заговорили о “голоде”, кто-то остроумный сказал: “Ну, для этого поколения голодом называется закрытие ночного киоска на ближайшем перекрестке, торгующего спиртом «Ройял», пивом «Хайнекен», паленым «Амаретто» и «Сникерсами»“.

Речь о настоящем голоде, о том, о котором я знаю от своих родителей.

Не забуду маминых рассказов о жизни ее семьи в Харькове в начале 30-х годов. О том, как она, старшеклассница, видела своими глазами лежавшие мертвые тела на привокзальной площади. Потом она узнала, что это были люди из окрестных деревень, непостижимым образом пробравшиеся в город, чтобы хоть чем-то поживиться – выпросить, выменять, хоть что-нибудь.

Но в городе тоже ничего не было. Не так, как в деревне, если учитывать вконец отощавшие карточки, но, в общем, тоже ничего.

Помню ее рассказ о том, как в самую голодную зиму ее старшей сестре посчастливилось устроиться на работу на макаронную фабрику, где зарплату платили не деньгами, которые были тогда никому не интересны, а макаронами. В эту зиму они спаслись лишь тем, что питались исключительно макаронами. Так им удалось пережить эту зиму. Не всем так повезло, как им.

Это она мне рассказала однажды в ответ на мой вопрос, почему она не любит макароны. Я-то их, в отличие от гречневой каши, очень даже любил.

Я не забуду, что рассказывала мамина тетка, пережившая Ленинградскую блокаду. Она рассказывала это шепотом, но я-то все слышал!

Никто из нас не знает, что будет дальше. Никто не знает, сколько продлится эта свалившаяся на наши головы напасть. Я оптимист, уж извините. И в то, что возможен голод, я не верю.

А без гречки можно все же прожить, причем без особого ущерба. Ну, я-то уж точно могу!

Только ведь она окончательно не исчезнет, гадина такая! Вот увидите! Она снова как ни в чем не бывало обнаружится на полках, проклятая.

2020

Имя розы

У соседки Елены Илларионовны возле крыльца рос розовый куст. Довольно чахлый, надо сказать. И многие годы совершенно бесплодный, как бы она, бедняжка, ни хлопотала над ним, сирым и убогим, ни обихаживала его, ни подкармливала его дурно пахнувшими лакомствами, ни укутывала его на зиму старой стеганой телогрейкой. Не цвели там розы никак. Не было там цветов.

Так я рос рядом с розовым кустом, а розы видел в основном на картинках. Впрочем, нет, не только. Когда другая соседка, Галя Фомина, выходила замуж за однорукого Леню Танкилевича, кто-то из гостей принес здоровенный букет роз.

А у Галиного отца, Сергея Александровича, летчика в отставке, была мать, славная кареглазая старушка, жившая в городе Хосте и когда-то работавшая поварихой в одном из тамошних санаториев. Про нее рассказывали – почему-то шепотом, – что “однажды она кормила Сталина”.

Раз в год она приезжала к сыну и внучке, привозила, как водится, какие-то южные фрукты. Перепадало кое-что из этого и мне.

Я почему-то ей очень нравился, и она с удовольствием возилась со мной, играла в какие-то игры и угощала черноморскими лакомствами.

Однажды она спросила: “Ты ел когда-нибудь варенье из роз?”

Ничего себе! Варенье из роз! Какой-то прямо Андерсен! Варенье! Из роз! Неужели так бывает?

“Нет, – ответил я с замиранием сердца, – никогда не ел. А такое, что ли, бывает варенье?”

“Бывает. Хочешь, я привезу тебе его в следующий раз?”

Еще бы не хотеть!

Надо ли рассказывать, как я ждал этого следующего раза? И надо ли напоминать о том, что в том возрасте, о котором идет речь, время движется в десятки раз медленнее, чем, например, теперь?

Несмотря на мучительную, издевательскую медлительность проклятого времени, я все же дождался.

Мне почему-то кажется, что я могу не продолжать. Мне почему-то кажется, что читатель, даже и не самый проницательный, уже хотя бы по тому, какой я тут развел саспенс на ровном месте, легко догадается, что меня постигло не просто разочарование, но разочарование буквально катастрофическое.

Да, друзья! Когда я в предвкушении неземного блаженства положил в рот ложечку этого… не знаю, как сказать… ну, допустим, вещества, я испытал такой силы отвращение, что даже не нашел в себе силы его как-то скрыть, что было, конечно, не просто невежливо, но выглядело как откровенное хамство. Ох, не могу забыть, а ведь как хотелось бы, а ведь сколько лет прошло.

В общем, роза как объект гастрономических восторгов в моем чувственном опыте