Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии - Лев Семёнович Рубинштейн

мозга, навсегда связалось в моем сознании с этим вот “британским ученым”, напридумывавшим на мою сотрясенную голову кучу всяких труднопостижимых вещей специально для того, чтобы омрачить годы моего, в общем-то, блаженного детства.

Началось с яблока и сотрясения мозга в пятилетнем возрасте, а закончилось уже в десятом классе.

Было так. Я только что перевелся из одной школы в другую. Вошел в совершенно незнакомый класс. Сел за свободную парту. А следом за мной туда же вошла совершенно незнакомая мне математичка, имени которой я еще не знал, зато очень скоро узнал и уже теперь не забуду.

Валентина Гавриловна звали ее. Дура. А еще к тому же и изрядная стерва. Ну, да ладно – дело давнее.

Вошла она и прямо с порога заявила, что сейчас речь пойдет про тот самый пресловутый бином Ньютона, который потом, с легкой руки писателя Булгакова, стал притчей во языцех для нескольких поколений соотечественников и соотечественниц.

Начала она так: “Великий французский ученый Исаак Ньютон…”

“Английский!” – со своей парты выпалил я с некоторой не вполне адекватной горячностью.

Она взглянула на меня как бы бегло, с какой-то такой специальной, выстраданной нелегким педагогическим опытом скукой в глазах и раздельно повторила: “Великий французский ученый Исаак Ньютон…” Слово “французский” она произнесла жирным курсивом.

“Английский”, – снова сказал я, хотя и сам уже понял, что лучше бы мне здесь и промолчать. Но нет же.

“Ты кто?” – спросила учительница, ткнув в мою сторону белым, испачканным в мелу пальцем.

“Рубинштейн, – сказал я, – Лев. Я новенький”.

“Ах, Рубинштэээйн? – почти пропела она зловещим меццо-сопрано. – Ноооовенький? Вон оно что!”

Класс заметно оживился в предвкушении каких-то веселых событий.

События в очень даже скором времени действительно наступили. И вроде бы оказались они и в самом деле веселыми. Но веселыми они были больше для других, чем для меня.

В общем, на следующий же день я был вызван к доске, где вопрос о национальной принадлежности виновника злополучного бинома уже благоразумно не дискутировался, а вот о сути самого этого бинома, наглухо закрытого для моего понимания как тогда, так и теперь, мне было с омерзительной садистской вежливостью предложено доложить.

Ну, дальше понятно. И о том, как вообще сложились мои дальнейшие взаимоотношения не только с конкретной математичкой, но и с самой математикой, и особенно со зловредным, отравлявшим мое существование биномом, можно особо не распространяться.

С физикой у меня тоже было как-то не очень. Но зато, в отличие от математички Валентины Гавриловны, физичка Эльвира Васильевна почему-то была по отношению ко мне добра, снисходительна и терпелива. За что я до сих пор испытываю к ней искреннюю благодарность.

Там тоже, понятное дело, некоторое время царил пресловутый Исаак Ньютон.

Кстати, загадка. Почему имя “Ньютон” в алгебраическом контексте, то есть в сочетании с “биномом”, мы произносим с ударением на втором слоге, а когда речь идет о физических законах, то на первом? Кто-нибудь знает? Впрочем, ладно…

Из ньютоновой физики мне кое-как запомнился закон всемирного тяготения.

Мне было, признаться, довольно приятно узнать о том, что “все тела друг к другу притягиваются”. Мне было радостно осознавать, что наши тела не одиноки в этом мире. Что к нам непременно кто-то притягивается, а мы – к кому-то.

Но в повседневной бытовой жизни это, как правило, означало то, что все, что не находит поддержки, все то, что неустойчиво стоит и плохо лежит, стремится рухнуть вниз. Например, кирпич с крыши. А еще это означало и означает, что вещи, обладающие приличной массой, поднять с земли довольно тяжело.

А уже потом до меня постепенно стало доходить, что этот всемирный закон не такой уж и всемирный. Что есть места на планете, где действует какая-то другая гравитация. И одно из этих мест – моя несчастная и забавная в своем роде страна, не столько родившая, сколько взрастившая некоторое количество воспетых Ломоносовым собственных, якобы быстрых разумом Невтонов, суверенных законодателей природных явлений в одной отдельно взятой стране.

“В часы бессонницы предметы тяжелее”, – прочитал я когда-то у Мандельштама и поразился тому, до чего же это точно. Но ведь не только в часы бессонницы тяжелеют разные предметы. Не только, нет.

Мой социальный и чувственный опыт проживания в нашем удивительном государстве – что в советскую, что в нынешнюю пору – неоднократно заставлял меня серьезно усомниться в прямом действии этого, казалось бы, незыблемого закона на территории сначала СССР, а впоследствии и Российской Федерации.

Время от времени приходится констатировать, что для того, например, чтобы приподнять с пола табуретку, необходим подъемный кран. А для того, допустим, чтобы взять бумажку со стола, требуется помощь двух здоровенных грузчиков.

Я хорошо помню то ощущение, когда я впервые выехал за пределы отечества и сразу попал в город Лондон. Я помню это ощущение, когда мне все время казалось, что, если я сейчас слегка подпрыгну, я сколько-то времени продержусь в воздухе.

В детстве, как я уже упомянул в самом начале, я любил читать всякую научную фантастику. Особенно про полеты в разные далекие галактики. А уж если на какой-нибудь затерянной планете обнаруживались братья по разуму, застывшие в ожидании продвинутых землян, которые наконец-то научат их обустроить на их планете вожделенный коммунизм, то это и вообще был подарок судьбы.

Космические корабли там летали со скоростью света. Это тоже все имело отношение к физике. Только уже не к Ньютону, а скорее к Эйнштейну, к теории, так сказать, относительности.

Когда – в соответствии с этим Эйнштейном – внутри корабля проходил, допустим, час, на далекой родной планете проходили целые десятилетия. В результате чего вдоволь нагулявшиеся по просторам Вселенной, усталые, но довольные космонавты возвращались на Землю в весьма отдаленное будущее.

Об этих научно-фантастических фокусах с временем я вспоминаю всякий раз, когда время от времени (каламбур случаен) приходится в отчаянии думать или говорить: “Ну не может же это быть долго! Ну не бывает же так! Ну ведь прямо сейчас этот морок рассеется! Ну правда ведь? Ну ведь это же все сейчас исчезнет? И эти все тоже исчезнут? Прямо сейчас! Не могут же они быть тут дольше нескольких минут!”

Все правильно – не могут. И эти все, и это все, будучи всего лишь досадной исторической погрешностью, явилось сюда минут на десять-пятнадцать максимум. Просто дело в том, что эти самые несколько минут длятся на наших бескрайних просторах несколько десятилетий. И это еще в лучшем случае.

Такая вот тут физика. И такой тут Эйнштейн. И Ньютон тут такой вот особенный вместе со своими законами и со своим, прости господи, непостижимым биномом.

2019

Не перекручивайте фитиль!

“Как же! Красавец! Отворотясь не насмотрисси!” – говорила обычно моя нянька баба Нюра, когда ей