Год 2000-й. Перелом эпох - Александр Борисович Михайловский

В госпитале таинственного Тридесятого царства нас приняли со всем возможным вниманием, а не как неприятную докуку. Возможно, это из-за нашей провожатой, а может, в этом месте так относятся ко всем пациентам. Пожалуй, второй вариант более вероятен. Увидев местного главврача Галину Петровну Максимову, я поразилась, насколько она напоминает своих коллег из госпиталя в Ташкенте, где я служила медсестрой до того, как вышла замуж за Льва и родила Елену*.

Примечание авторов: * Елена — старшая дочь Рохлиных, год рождения 1970-й.

Если вы видели одного военного врача, то считайте, что видели их всех. Окинув нас с Игорем таким внимательным взглядом, что показалось, будто я попала под рентген, Галина Петровна неожиданно тепло улыбнулась, перебросилась несколькими словами на латыни с малышкой Лилией и принялась командовать молоденькими остроухими девушками, составлявших медперсонал.

Моему сыну назначили первый раз находиться в ванне с живой водой семьдесят два часа, после чего днем он должен бодрствовать, пребывая в обществе сверстников по умственному возрасту, а в ванне проводить только ночи. Еще ему прописали уколы какой-то «сывороткой жизни номер один», через день, но только когда он перейдет на режим «ночной санаторий». И тут я усомнилась, что лечение какой-то живой водой окажется действенным — это казалось дремучим знахарством. Тогда Галина Петровна еще раз окинула меня внимательным взглядом и отчеканила приказным тоном, что по причине перенесенных моральных страданий и душевных переживаний прописывает релаксирующую ванну продолжительностью в шестнадцать часов, как раз до завтрашнего утра, чтобы после нее я была как новенькая.

— Не спорьте, моя дорогая, — немного смягчившись, сказала она, — завтра сами скажете мне спасибо. А сейчас идите и верьте, что все мы здесь специалисты в этом вопросе и знаем, что делаем.

Я побрела за остроухой девицей, покорно сняла всю одежду в раздевалке и, накинув полотняный банный халат, спустилась в подвальное помещение, где находились купальни. Там царил полумрак, мерцали разноцветные отблески (по большей части эти искрилась вода в ваннах), а где-то вдалеке ангельские голоса неразборчиво выводили расслабляющую мелодию. Дополнял обстановку тонкий запах, который, кажется, был тут повсюду — он навевал мысли о чем-то возвышенном. Мой скепсис сразу как рукой сняло, и, как в детстве, я почувствовала приближение чего-то таинственного и невозможного. И, когда меня подвели к «моей» ванне, без колебаний скинула халат и погрузилась в теплую искрящуюся воду, которая тут же принялась пощипывать тело будто нарзан.

Испытывая невероятное блаженство, я буквально парила в этой воде, не ощущая ни жара, ни холода, ни веса собственного тела. А главное, что Игорек так же получал свое лечение, и теперь я, пережив только одно погружение в эту воду, в самом деле верила, что с ним все будет хорошо. Теперь я не сомневалась, что могу доверять этим людям и их лечению. И какое же это было облегчение… А ведь эти люди спасли моего мужа! А соответственно, всю нашу семью. Господи, даже вообразить трудно тот ад, который ждал нас, если бы они не явились вовремя!

Перед глазами проходила вся история моей семейной жизни. Много было хорошего, конечно… Есть что вспомнить — давно забытое в нерадостной повседневности последних лет. Да, мотались по гарнизонам, но для меня это не было обременительно. Пережили многое… Я всегда поддерживала Льва, и, хоть он не был склонен к сентиментальностям (как большинство военных), но был мне благодарен. Суровый, порой жесткий, все же он был честным и порядочным человеком, хорошо понимающим ответственность, иногда, может быть, слишком прямолинейным… Я ни в чем его никогда не упрекала. Да… старалась соответствовать, была настоящей женой генерала. Я гордилась им, своим мужем.

Лев мечтал о сыне. Это всегда так в среде военных: сын видится продолжателем династии, преемником отца. И как же был счастлив он, когда родился Игореша! Стал мягче, спокойнее, просто беспрестанно улыбался, любую свободную минуту посвящал малышу.

А потом нагрянула беда… И словно черная черта перечеркнула все, и с той поры жизнь уже не приносила ни удовольствия, ни даже удовлетворения. Мы стали несчастной семьей, и несчастье это усугублялось из года в год, меняя всех нас… Это началось тогда, когда Игорь заболел. Ему едва исполнился годик. Он чуть не умер тогда, наш малыш. Ах, я готова была отдать все, лишь бы он выздоровел! Страшно вспоминать те бессонные ночи, слезы и мольбы в пустоту… притихший дом, ставший вдруг холодным, темным и неуютным.

Врачи сделали все возможное — наш мальчик выжил. Но страшная болезнь не прошла даром. Это был уже не тот жизнерадостный розовощекий бутуз, уже выговаривавший «папа» и «мама». Взгляд Игорька потерял живость, он стал вялым, безучастным, и кричал день и ночь — и даже в этих криках чудилось мне что-то чужое, пугающее. Что ж, я знала приговор врачей — они были честны с нами. Когда мы с мужем выслушивал их прогнозы и рекомендации, я боялась взглянуть на Льва. Он стоял застывший, бледный, сжав челюсти, и лишь его подбородок нервно подергивался — это было страшно… И уже тогда для меня стало понятно: ничего уже не будет по-прежнему. Умственно отсталый ребенок с энцефалопатией, нуждающийся в пожизненном уходе… Даже неизвестно, сможет ли наш сын когда-нибудь обслуживать себя хотя бы в самых элементарных вещах.

Первое время Лев, словно цепляясь за безумную надежду, обращался с сыном так, как прежде. Сажал на колени, укачивал. Только теперь не счастливая безмятежность была на его лице, а напряженность. Он вглядывался в глаза сына — и мрачнел. И вот он стал понемногу отдаляться… Сначала ссылался на усталость, а потом стало как бы само собой разумеющимся, что ребенком занимаюсь только я. Дочь переживала вместе с нами, но она могла позволить себе более-менее нормальную жизнь обычного подростка. С отцом они не были близки. Лев не проявлял к ней чрезмерного деспотизма, но и не интересовался особо ее жизнью — впрочем, как мне казалось, Леночка от этого вовсе не страдала.

Когда Игорьку исполнилось пять лет, рухнули все робкие надежды. Чем старше он становился, тем тяжелее было с ним справляться. Он впадал в беспричинные приступы агрессии, кидаясь на меня или на того, кто оказывался рядом, крича при этом таким страшным голосом, что хотелось заткнуть уши и биться головой о стену. Чего мне стоило давать ему таблетки! А это было необходимо — препараты хоть немного снимали частоту этих приступов. Разговаривать наш сын научился годам к восьми… И это явилось для меня