Год 2000-й. Перелом эпох - Александр Борисович Михайловский

— Приветствую вас, Лев Яковлевич, — говорю я, — и поздравляю с успешным завершением программы обучения. Теперь с вами можно говорить предметно и серьезно, без того, чтобы каждый ответ порождал целый ворох новых вопросов.

— Да уж, — вздохнул генерал, — умеете вы, Сергей Сергеевич, ошарашить непривычного человека.

— Вам с самого начала были известны все мои должности и титулы, — сказал я. — Так с чего же вам быть ошарашенному?

— Ну, полководцы бывают разные и монархи тоже, — ответил Лев Рохлин, — но вы к категории «разное» не относитесь. Я бы так не смог — влет определив, кто тут свои а кто враги, не ведая сомнений, рубить наотмашь направо и налево недрогнувшей рукой. И ведь не ошиблись вы нигде ни разу, даже в самых неочевидных ситуациях.

— Никто не ведает о своих истинных способностях, пока не попадет в особые обстоятельства, — ответил я. — Капитан Серегин, некогда провалившийся на самое дно мироздания, сейчас мне кажется незнакомцем, даже не родственником, хотя люди, знавшие меня с самого начала, уверены, что их командир совсем не изменился. Впрочем, разговор сейчас не обо мне, а о вас. Обратно в ваш мир у меня дороги нет, да и не хочется возвращаться туда, где любой шаг вправо или влево мог привести к необратимой катастрофе. Сейчас мы разворачиваем действия в марте двухтысячного года. Казалось бы, прошло совсем немного времени, а ситуация изменилось почти до неузнаваемости. Былые кумиры уже не в чести, да и отставка господина Ельцина не ослабила, а укрепила государственный организм Российской Федерации. Не знаю, быть может, в феврале семнадцатого история России тоже пошла бы по-другому, если бы Михаил Александрович из рук думских деятелей трон все же принял, а потом, взяв под контроль армию и получив народную поддержку, бросил бы им в лицо клочки разорванных «демократических» кондиций. Был уже соответствующий прецедент в самом начале восемнадцатого века. Но не тот оказался типаж — слишком прямолинейный и непреклонный, не понимающий, что иногда требуется уйти в глухую оборону или, пользуясь условиями местности, организовать на пути врага засаду.

— Вы намекаете на то, что я оказался бы плохим президентом, а ваш господин Путин хорошим? — обиделся генерал Рохлин.

— Я, Лев Яковлевич, не намекаю, а говорю об этом прямо, — отрезал я. — Не ваша это стезя — быстро принимать единственно верные решения в условиях постоянно меняющейся обстановки, большая часть которой вам неизвестна. Ваш обычный образ действий — захватить тактически выгодные позиции, обеспечить открытые линии снабжения, и уже потом навязать противнику борьбу на истощение, когда его ресурсы будут иссякать быстрее, чем к вам станут подходить подкрепления. Однако на переломе эпох никаких союзников, готовых обеспечить снабжение, у России нет, ее позиции крайне невыгодные, и жесткие меры по наведению порядка способны их лишь ухудшить. Если даже с самыми благими намерениями пытаться прыгать через три ступеньки, можно не только порвать штаны, но и, споткнувшись, сломать себе шею. Большевики в начале восемнадцатого года пусть будут вам примером. Они хотели всего и сразу, чтобы коммунизм был уже завтра, но не добились ничего, кроме Гражданской войны, из которой вышли с большими потерями. Победив на поле боя, ибо белые генералы воевали каждый сам за себя и к тому же были преисполнены барской спеси, соратники Ленина потерпели идеологическое поражение, потому что вынуждены были признать неработоспособность имеющейся у них марксистской теории, и перешли к импровизациям в виде Новой Экономической Политики. У вас все должно было быть и проще, и страшнее. Никакой великой идеи вы в мир не несли, а просто хотели навести в стране порядок, отобрать у жуликов и воров все, что они успели растащить по карманам, приютить сирых и накормить голодных. Однако лобовыми армейскими методами эту задачу было решить невозможно, ведь добровольно вам была готова подчиниться только меньшая часть населения. Поэтому при превышении меры насилия над силой сопротивления ветхая халабуда российской государственности неизбежно рассыпалась бы в прах, и собирать ее заново пришлось бы уже совсем другим людям, если, конечно, Запад не организовал бы в Россию очередную «гуманитарную» интервенцию, примерно как в бывшую Югославию. Есть у меня сведения, что на Балканах мы наблюдали всего лишь генеральную репетицию, а вот уже намеченная премьера так и не состоялась по причине отсутствия соответствующих условий в виде распада российской государственности и начала второй гражданской войны.

— Так что же, люди, которые хотели меня убить, были правы? — мрачно спросил Лев Рохлин.

— Ни в коем случае, — покачал я головой. — Во-первых, если бы не их дурацкие действия, вызванные патологической местечковой тупостью и безграничной алчностью, то у вас никогда не возникло бы желания пойти в политику, это я вижу совершенно определенно. Во-вторых, само ваше убийство они спланировали самым подлым из всех возможных способов — так, чтобы виноватой в нем все считали вашу жену. Это обстоятельство такой отягощающей силы, что я даже еще не решил, какое наказание было бы адекватным в данном случае. Банальной анальной колотерапии будет явно недостаточно.

— Но при этом в мире девяносто пятого года вы продвинули, гм, моего брата-близнеца, до должности министра обороны, а это всего полшага до позиции военного диктатора, — сказал мой собеседник. — Нет ли в этом какого-нибудь противоречия?

— Противоречия нет, — возразил я. — Во-первых, в армии после Павла Грачева и в самом деле требовалось наводить идеальный порядок, и там ваш максимализм был к месту. Во-вторых, в таких зыбких условиях запасной военный диктатор нужен и прямо необходим, чтобы все жирные коты знали, что если они попробуют сковырнуть с места выдвинутого мной премьера, то для них тут же начнется все самое интересное и в то же время неприятное. Генерал Рохлин придет, порядок наведет, бойтесь его, мерзавцы.

И тут Лев Яковлевич засмеялся.

— Это вы очень красиво изобразили, — немного успокоившись, произнес он, — аж мороз по коже… Неужели я такой страшный?

— Для кого страшный, а для кого и нет, — ответил я. — Однако безграничную преданность и любовь к себе вы способны вызвать только в армейских рядах, а вот широкие народные массы могут вас только уважать и немного побаиваться. Главное, чтобы этот страх был совсем небольшим, и в леденящий ужас переходил только для самых неприятных и незаконопослушных слоев населения. Впрочем, на данный момент это касается только вашего брата-близнеца из мира девяносто пятого года; вам лично, в моем обществе, если надумаете поступать на службу, предписывается