Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Первым из нашей большой семьи уезжал на войну брат Анатолий, недавно отслуживший кадровую службу. Он родился 23 февраля 1916 года. Был высок ростом. Голубые (мамины) глаза и слегка румяные щеки придавали его лицу нежность, но ямочка на подбородке и прямой нос говорили о твердости характера. После школы поступил учеником проектировщика на завод, на «Стан 370» — прокатный цех такой был — хорошо себя проявил, его направили на двухгодичные курсы, он их успешно закончил и последнее время замещал уже главного конструктора. В канун отправки на фронт Толя как бы поставил условие, чтоб не голосили, не плакали — мы компанией отправились в городской сад. Вслед за Анатолием, на которого пока еще не было похоронки, на одной неделе из нашей семьи призвали на фронт старшего из братьев — Сергея. Вернее, не призвали, да и не призвали бы — он страдал грыжей, — но он раза три ходил к военкому, доказывал, что может быть топографом, политруком, поскольку грамотой владеет, начитан, положение, в каком находится страна, понимает и потому считает, что в данное время он там нужнее, а уж чему быть — того не миновать… Убедил он военкома.

Мама жила через силу, вела хозяйство, содержала корову. Папа по-прежнему работал составителем поездов на станции, хотя крепкое когда-то здоровье его сильно было подорвано перенесенной болезнью — брюшным тифом.

Я, сколько буду жить, не забуду, как он тяжело болел, как долго и трудно выздоравливал, как тяжело и горько переживала эту беду наша семья. Папе дали бронь, вернее, рекомендовали легкую работу, но легкой работы в ту пору не было, так и работал, иногда через смену, иногда сутки через сутки. Уставал, недоедал, но пытался помогать и по хозяйству: шутка ли — сразу двух работников, двух сыновей-помощников лишиться!

Я в ту пору работала лаборантом на металлургическом заводе в центральной лаборатории. Когда открылись курсы обучения на медсестер я, естественно, сразу же на них и записалась — тоже не подумала о том, что теперь и вовсе ничего не смогу помогать по дому: уходила рано, приходила поздно. Через два с половиной месяца успешно их закончила, получила удостоверение, что мне присвоено звание медсестры, вроде второй категории — научилась делать уколы, различать реваноль от йода, накладывать жгуты, делать перевязки и еще немногое из того, что должна знать и уметь медсестра. Мама без восторга встретила это мое сообщение, не плакала и не расспрашивала, что и как теперь будет.

Вызвали повесткой в военкомат. За столом сидел пожилой майор, очень похожий на папиного друга — Евдокима Кузьмича. Поздоровалась, подала повестку. Он быстро прочитал, коротко расписался и подал мне другую:

— Это вам направление для работы медсестрой в развертывающийся эвакогоспиталь 2569, обратитесь в канцелярию, представьтесь. Желаю успеха!

Госпиталь располагался в двухэтажной, многооконной школе, стоявшей чуть в отдалении от железной дороги.

Увидела меня в канцелярии светлокудрая, сероглазая, веселая отчего-то женщина, кивком пригласила к своему столу.

— Я вас слушаю, — и, не дождавшись, пока я объясню, взяла направление, прочитала, оглядела всех и меня тоже, затем позвонила: — Елизавета Петровна! К нам вот еще пришла медсестра, с направлением из военкомата, — послушала, покивала, но тут же уверенно ответила: — Но у нас, Елизавета Петровна, медсестер уже полный комплект. Что? Чтоб к вам зашла? Хорошо. Она сейчас придет. — Спросила, какие при себе имею документы, взяла и паспорт, и трудовую новенькую книжку, вложила в нее согнутое вдвое направление и объяснила, как пройти к начальнику госпиталя.

Елизавете Петровне на вид было лет сорок пять, лицо простоватое, но на первый взгляд, светло-голубые глаза добры и проницательны, волосы обесцвечены, перманентная завивка очень к лицу, голос низкий, меж пальцев зажата недокуренная сигарета.

— Ну, здравствуй, Маруся! Ничего, что я сразу так? Да ведь нам вместе работать, почти жить. Привыкай. — И сообщила мне, что я буду заведовать медицинской канцелярией, заниматься документами, оформлением, кого на выписку по чистой, кого в запасной полк, кого на фронт… Протоколы вести на медкомиссии. Подумала, в окно посмотрела, затянувшись сигаретой. — В общем, Марусенька, работы будет много. Раненых пока нет. Ждем. А пока — подготовка: красим кровати, моем окна, готовим постели, палаты. В общем, не пугайся, не робей, но и дело знать и исполнять надо будет как положено. А пока… — она широко улыбнулась, обнажив золотые зубы. — А пока мы с тобой пообедаем — пробу снимать будем, — позвонила и сказала кому-то, чтоб принесли обед на двоих.

Дома я подробно обо всем рассказала, что и как. Мама не плакала, даже со вздохом сказала тихо, как бы подумала, мол, может, которого и из наших привезут… пусть израненного, только бы живого. Когда я пришла домой, вижу: за столом сидит брат Валя, серьезный, насупленный, в серой куртке с фигурной коричневой кокеткой, молния застегнута до воротника, короткая челка козырьком «зализана» слева надо лбом. Это у него с детства. И у брата Анатолия — так же. По другую сторону большого, когда-то по семье, стола сидит заплаканная мама.

Я еще не успела подумать или спросить, что случилось, только поздоровалась, подсела к Вале рядом, кивнула на еду, спросила: «Может поделиться?» Он отказался, я съела ломтик хлеба с зубчиком чеснока, выпила забеленный молоком чай — это было оставлено мне на ужин. Тогда мама и сообщила:

— Вальку тоже на войну отправляют, — ткнулась лицом в ладони и с сипом заплакала.

Брат Валя родился в феврале 1924 года. Светловолосый, чуть конопатый около небольшого, чуть вздернутого носа, не пел, не кричал громче всех, когда играли на улице, вообще, был тих и даже застенчив, не слышно его и не видно. После шестого класса тяжело болел и год пропустил, затем поучился в школе рабочей молодежи и прирабатывал как ученик художника в кинотеатре — рисовал простенькие афиши. Затем окончил ремесленное училище, и его направили работать электриком в вагонное депо на станцию Верещагино… Оттуда и вызвали его повесткой из военкомата — призвали на войну.

А я — ох и умна же еще была! А может, успела не то чтобы привыкнуть, а смирилась, что на войне столько народу, что и раненых уже некуда класть, чтоб лечить… А убитых сколько — и представить невозможно. Но в наш дом не пришло ни одной похоронки, и потому думалось: может, нас минует эта беда — не всех же убивают…

— Сегодня к нам в госпиталь поступило много раненых, едва разместили. Начальник медсанчасти сказала, что завтра-послезавтра будут комиссовать — кого куда…

Почувствовав мамин пристальный горький взгляд,