Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

— Что же она пишет? — осведомилась леди Мельбурн без особого интереса, но с точностью интонации, которая означает: продолжайте, я слушаю внимательно.

— Что король несколько дней подряд приказывал подавать к обеду одно и то же, не понимая, что уже ел. Что разговор с ним невозможен — он начинает одно, заканчивает другим. Что врачи ходят туда-сюда, но никто не говорит вслух то, что очевидно всем.

— Очевидно, — отозвалась графиня Уэстморленд сухо, — ещё не значит допустимо к обсуждению.

— Именно поэтому мы и говорим об этом здесь, — заметила леди Чатэм.

Это был один из тех обменов репликами, в которых главное — не что сказано, а как. Никто не произнёс слова «регентство». Никто не назвал имени наследника. Но все в комнате понимали, о чём речь, и всем было неспокойно по разным причинам.

— Принц Уэльский, — начала леди Мельбурн, — в качестве регента — это отдельная история. Я знаю его слишком давно и слишком хорошо, чтобы питать иллюзии.

— Карлтон-хаус, — вздохнула леди Персиваль.

— Карлтон-хаус, долги, Мария Фицгерберт и Корнуоллис, — подтвердила леди Мельбурн. — Страна заслуживает большего. К сожалению, большего у неё нет.

В этом месте я молчала и пила чай. Говорить о принце Уэльском в присутствии женщин, каждая из которых знала его лично и имела на этот счёт выстраданное мнение, было занятием, требующим осторожности. Я слушала и откладывала в голове — не слова, а интонации. Тревогу леди Персиваль, которая была настоящей. Усталое раздражение леди Мельбурн, знавшей принца слишком хорошо. Холодную сдержанность графини, не позволявшей себе оценок, которые могли бы вернуться к ней с неудобной стороны.

— На континенте, между тем, — произнесла дама, которую я знала как леди Стэнхоуп — тётку Эстер, — дела не становятся лучше. Мир с Францией обсуждают уже несколько месяцев, но Бонапарт никогда не соглашается на условия, которые не дают ему преимущества. Амьенский договор, если его подпишут, продержится ровно столько, сколько ему понадобится, чтобы перестроить армию.

— Он ведёт себя уже не как консул, — заметила леди Чатэм. — Скорее как человек, примеряющий корону.

— Разница между ними обычно невелика, — буркнула леди Мельбурн. — Особенно во Франции.

Разговор плыл дальше — к Парламенту, к последним дебатам о земельном налоге, к новым законам об огораживании, которые гнали крестьян с земель быстрее, чем Лондон успевал их принять.

— Работные дома переполнены, — заметила леди Персиваль, размешивая сахар в чае. — Моя знакомая занимается благотворительностью в Ист-Энде и уверяет, что некоторые дети там не умеют даже написать собственного имени.

— Зато карманы выворачивают с поразительной ловкостью, — проговорила леди Мельбурн, не поднимая глаз от бокала.

По комнате прошёл тихий смешок.

— Это перестаёт быть забавным, — произнесла графиня Уэстморленд. Она поставила чашку на блюдце с коротким стуком, который у неё заменял раздражение. — Лондон растёт слишком быстро. И бедность растёт вместе с ним.

— На фабриках уже жалуются, что невозможно найти толковых мальчишек для счетов и накладных, — вставила леди Чатэм. — Один умеет считать, но пьёт. Второй трезв, но цифр не различает.

— В Пруссии этим начали заниматься ещё несколько лет назад, — заметила я, поставив чашку на стол. — Выяснилось, что человек, умеющий читать и считать, реже приносит неприятности и лучше понимает, чего от него требуют.

Леди Мельбурн лениво приподняла бровь.

— Какая неожиданно практическая разновидность милосердия.

— Самая долговечная, — отозвалась я. — Люди редко вкладывают деньги в то, что не приносит пользы.

После этих слов в комнате на секунду стало тише. Даже графиня Уэстморленд посмотрела на меня внимательнее поверх лорнета.

— Вы предлагаете школы для детей мастеровых? — переспросила леди Чатэм.

— Я предлагаю хотя бы задуматься об этом, — ответила я осторожно. — Начать с Лондона. Несколько школ при приходах — как уже делается кое-где, — но с обязательным чтением и счётом. Это не роскошь, а вопрос порядка. Люди, которых с детства не приучили ни читать, ни понимать простейших вещей, куда легче поддаются отчаянию и дурным разговорам.

— Это потребует денег, — заметила леди Стэнхоуп.

— Денег и правильных покровителей, — подхватила леди Уилкс. — Но если показать, что подобные школы действительно приносят пользу, желающие поддержать это найдутся. Особенно среди тех джентльменов в Парламенте, которым надоело слушать разговоры о лондонских беспорядках.

— Приходские школы уже существуют, — возразила леди Персиваль скорее задумчиво, чем споря.

— Существуют, — согласилась я. — Но далеко не везде и не для всех. А учат там порой чему угодно, кроме действительно нужных вещей.

Графиня Уэстморленд, молчавшая всё это время, произнесла:

— Подайте прошение. Напишите его грамотно, с цифрами и примерами, и покажите мне прежде, чем куда-либо направлять. Я укажу, кому его следует адресовать.

Это был не вопрос и не предложение — это было распоряжение, сформулированное в форме совета. Я наклонила голову.

— Благодарю вас, графиня.

Разговор переключился на другое — на новые законы о торговле, на цены на хлеб, которые вели себя в этом ноябре непредсказуемо, на то, что какой-то лорд в Парламенте на прошлой неделе произнёс речь такой длины и такой туманности, что стенографист, по слухам, уснул на середине и никто этого не заметил. Леди Мельбурн прокомментировала это с такой точностью, что в комнате засмеялись.

Потом большая часть дам потянулась в соседнюю столовую, где накрывали к обеду, и я воспользовалась этой перестановкой, чтобы оказаться рядом с леди Уилкс, которая задержалась, поправляя что-то в брошке.

— Те трое, — произнесла я тихо, — что были на музыкальном вечере, прислали мне сегодня утром приглашения. Вы их хорошо знаете?

— Достаточно, — отозвалась она, не поднимая взгляда от брошки. — Паттерсон — новоиспечённый баронет, деньги сделал на мануфактурах в Бирмингеме, но всё уже промотал, потому что пытается жить так, будто они у него всё ещё есть. Аллан — сын банкрота, наследство маленькое, нрав непростой, с теми, кто ниже по положению, груб, с теми, кто выше — елейно любезен. Дарроу возможно самый опасный из трёх, потому что совсем не дурак, просто абсолютно без совести. Служил в Индии, привёз оттуда некоторые привычки, которые здесь считались бы неприемлемыми, если бы кто-нибудь удосужился навести справки.

— А кто такой лорд Торстон?

Леди Уилкс наконец справилась с брошкой и подняла на меня