«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

href="ch2-1116.xhtml#id1061">1117, «гражданский» тон ей задавал первый отдел, наиболее обширный и идейно значимый. Он открывался эпиграфом из библейской Книги пророка Исайи («И отдашь голодному душу твою…» и т. д.) и сразу задавал сборнику народническое звучание. С эпиграфом перекликалось и первое стихотворение «Поэту», которое критик «Наблюдателя» назвал «profession de foi» автора1118. Не только его содержание (призыв «узнать и полюбить простой и темный люд»), но и само название вкупе с традиционной синтаксической конструкцией первого стиха отсылает к народническим текстам, под теми же или близкими названиями, причем речь идет даже не о первом стихе целиком, а о его начале: модальность (императив) в сочетании с отрицательной конструкцией глагола («Не презирай людей!»), которое можно сравнить с зачином многих народнических стихотворений1119, в том числе с зачином стихотворения С. Я. Надсона «В толпе» («Не презирай толпы…»). Из народническо-демократической поэзии взята его лексика и образная система. Такие словосочетания, как «стон невыразимых мук», «труд-святыня», «постыдная оргия», «продажный порок», «возвышенная цель», «борец за истину», «борец во мраке и крови», «тягостный подвиг», «тернии страданья», читателями того времени воспринимались как «слова-сигналы».

В столь же декларативном ключе решено и стихотворение «Часовой на посту должен твердо стоять…», которое в черновом варианте также называлось «Поэту». Стихотворение это завершает первый раздел книги, то есть занимает маркированное место в сборнике, как и первое, с которым его объединяют патетическая приподнятая интонация и глагольная модальность. К народническим штампам здесь относится противопоставление: поэта – борцу, «призрачных мук» – борьбе «за великое дело». В «свернутом» виде вся программа поэта-борца дана в последнем стихе: «Ты в крови будешь петь светлый гимн упованья», где каждое слово имеет аллегорический смысл: «кровь» означает борьбу за свободу, заканчивающуюся застенками и казнями, «светлый гимн упованья» отсылает к народнической социальной утопии, рисующей светлое будущее человечества.

Теме «поэт и толпа» посвящено в первом отделе стихотворение, «Совесть», также включенное в круг текстов демократической поэзии 1880‑х годов1120. Оно наполнено инвективами в адрес «изнеженного, больного и пресыщенного» поэта и написано (как и «Поэту») в форме прямого обращения к нему от лица персонифицированной Совести (глаголы здесь употребляются во втором лице), то есть выдержано в том же риторически приподнятом тоне гражданской поэзии.

К группе народнических произведений, прославляющих безвестные жертвы, относятся стихотворение «Герой, певец, отрадны ваши слезы…» и аллегория «Кораллы». В первом воспеваются «неизвестные, непризнанные» герои-мученики, идущие «на смерть и казнь», а во втором – гибель кораллов, «каждый род» которых («ступень для жизни новой») уподобляется безвестной гибели современного поколения во имя «нового рая» (будущего счастливого века), созданного на могильных плитах «миллионов тружеников»1121.

И наконец, к этой же группе текстов следует отнести еще три стихотворения первого отдела. Два из них стилизованы под «подражания» и «переложения» древних текстов («Пророк Иеремия» и «Солнце»), а третье – уже упоминавшееся нами стихотворение «„Христос воскрес“, – поют во храме…»1122. Вариации на библейские темы (особенно связанные с именем пророка Иеремии) с начала XIX века воспринимались как иносказательное воспевание борьбы за свободу1123. А соответствующая лексика («гибнущий народ», «насилье и порок», «неволя», «позор и цепи») делала расшифровку однозначной. Подзаголовок же стихотворения «Солнце» («Мексиканская легенда») и имя ацтекского бога Тонати служили лишь декорацией, прикрывающей народническую (восходящую к христианской) идею героической гибели во имя спасения и преображения «темного мира».

Перечисленными восьмью текстами исчерпывается круг произведений первого раздела с собственно народнической тематикой. Однако те же мотивы звучат и в других разделах книги, например в стихотворении из второго (природоописательного) отдела «На Волге», само название которого отсылает к известному стихотворению Некрасова. Оно построено на банальном противопоставлении вольной русской природы и жизни человека и оформлено в той же фразеологии («людям душно, как в тюрьме», «отчизна рабским сном спит во тьме»)1124. В стереотипах народнической поэзии выдержаны и те стихотворения из второго раздела, где природа предстает как мир прекрасного, в виде «величавого чертога», «вечного цветения», «благоуханного вечера» – мира, с которым человек (лирический герой) сливается в гармонии (стихотворения «Природа», «Вечер», «В полях», «Молитва природы», «Предчувствие» и др.). О том, что именно в таком ключе следует их прочитывать, свидетельствует и эпиграф к разделу из Марка Аврелия: «К чему стремишься ты, Природа, того и я хочу».

Вместе с тем второй отдел этого сборника соотносится с другой линией поэзии 1880‑х годов, с линией эстетизма, которая, как правило, эксплуатирует пейзажную и любовную лирику (Н. Минский, С. А. Андреевский1125, М. А. Лохвицкая, А. Н. Апухтин). Впрочем, граница между гражданственной и пейзажной (медитативной) поэзией здесь размыта, что опять-таки было характерно для поэзии того времени.

Идея деятельной любви к простым людям легла в основу сюжетов нескольких «легенд» из четвертого раздела книги. Мы имеем в виду целиком изъятое цензурой из первого сборника «мусульманское предание» «Аллах и Демон», где опять встречается та же фразеология: «страдающие братья», «гордый дух», «борьба», «цепи», «стоны», «восстать за правду», «мятежный дух свободы». Это относится и к сюжету «буддийского предания» «Сакья-Муни» (смиренная любовь Бога к нищим). Проповедь «любви и веры» звучит и в стихотворной вариации на тему «Дон Кихота», где при первой публикации была изъята десятая строфа за призыв к борьбе за «справедливость». Инерция читательского восприятия сказалась и на оценке поэмы «Протопоп Аввакум», которую рецензенты за прославление «готовности страдать за убеждение» склонны были включить в круг произведений, примыкавших к гражданскому направлению1126. И наконец, сюжет последнего стихотворения всего сборника (местоположение его опять-таки маркировано) – «На Тарпейской скале», повествующего о казни вступившегося за плебеев римского патриция Марка Манлия, читатели явно воспринимали как аллюзию. Народническую трактовку придавали ему та же лексика и фразеология: «отчизна», «палачи», «душно, как в тюрьме», «всюду насилья, трупы, кровь да казни», введенные в прямую речь римского героя. При описании же самого ритуала казни соблюдены декорации и реалии Древнего Рима, причем статичность и пластичность образов отсылает к жанру исторических «картин» А. Н. Майкова.

Общей особенностью народнических произведений Мережковского является превращение в них образов и идей текстов-источников в предельно обобщенные формулы. Декларативность и формульность были свойственны и массовой демократической поэзии 1870–1880‑х годов. Но у авторов народнической ориентации, при отсутствии индивидуального начала, пробивались конкретные реалии, например тюремного быта, народной нищеты и т. д. В указанных же стихотворениях нет никакой конкретики. Народолюбие автора предельно абстрактно, и современная жизнь предстает не как отражение действительности, а как отражение ее отражения в народнической и постнароднической поэзии1127.

Клишированные штампы и аллегории из нее использованы и в текстах, где народнические мотивы факультативны, или тех, где поэт выступает против народнических идеалов. Так, в стихотворении «На юбилей А. Н. Плещеева» окружающая жизнь описывалась стихом, построенным на двух расхожих аллегориях: «Растет полночный мрак и душит нас темница». А в стихотворении «Все грезы юности и все мои желанья…» народнические установки оформлены двумя словесными штампами: «подвиги в борьбе за идеал» и «муки и жертвы страдалице отчизне». И наконец, в стихотворении «Тишь и мрак – в душе моей…» окружающий мир определен формулой «мир пыток, тюрем и оков» и описан в условно-аллегорическом ключе («Жертвы, жертвы… с каждым днем, / Как на поле боевом, / Гибнут тысячи бойцов»). Насколько реальный смысл стерт, вымыт из этих формул, указывает появление катахрезы в стихотворении «Напрасно я хотел всю жизнь отдать народу…» – «Святая ненависть погибнуть за свободу / Не увлечет меня», возникшей из объединения двух штампов: «святая ненависть» и «погибнуть за свободу».

Однако подобные декларации не являются механическим эпигонством. Несмотря на отсутствие индивидуально-личностных речевых модуляций, стихотворения «Поэту» и «Совесть» можно расшифровать как исповедальные. Не случайно первое из них, написанное в декабре 1883 года и фиксирующее поворот поэта к народничеству, в автографе называется «К себе». Лирический герой как бы ставит сам перед собой задачи, которые, при его элитаризме, книжности и отвлеченности, были ему глубоко чужды, но которых требовали от него народнические установки: полюбить «простой и темный люд», осознать