Антон Чехов - Полина Ребенина

– Да… – нерешительно ответила я.

– …Разлука была долгая. Ведь это было не в настоящей жизни, а в какой-то давно забытой жизни?

– А что же мы были тогда друг другу? – спросил Чехов.

– Только не муж и жена, – быстро ответила я.

Мы оба рассмеялись.

– Но мы любили друг друга. Как вы думаете? Мы были молоды… И мы погибли… при кораблекрушении? – фантазировал Чехов.

– Ах, мне даже что-то вспоминается, – смеясь, сказала я.

– Вот видите. Мы долго боролись с волнами. Вы держались рукой за мою шею.

– Это я от растерянности. Я плавать не умела. Значит, я вас и потопила.

– Я тоже плавать не мастер. По всей вероятности, я пошел ко дну и увлек вас с собой.

– Встретились же мы теперь как друзья.

– И вы продолжаете вполне мне доверять?

– Как доверять? – удивилась я. – Но ведь вы меня потопили, а не спасли…

Антона Павловича не забывали присутствующие. Его часто окликали и обращались к нему с вопросами, с приветствиями.

– А как я вас ждала, – вдруг вспомнила я. – Еще когда жила в Москве, на Плющихе. Когда еще не была замужем.

– Почему ждали? – удивился Антон Павлович.

– А потому, что мне ужасно хотелось познакомиться с вами, а товарищ моего брата, Попов, сказал мне, что часто видит вас, что вы славный малый и не откажетесь по его просьбе прийти к нам. Но вы не пришли.

– Скажите этому вашему Попову, которого я совершенно не знаю, что он мой злейший враг, – серьезно сказал Чехов.

И мы стали говорить о Москве, о Гольцеве, о „Русской мысли“.

…Стали подходить чокаться… Антон Павлович вставал, откидывал волосы, слушал, опустив глаза, похвалы и пожелания. И потом садился со вздохом облегчения.

– Вам сколько лет? – спросил он неожиданно.

– Двадцать восемь.

– А мне тридцать два. Когда мы познакомились, нам было на три года меньше: двадцать пять и двадцать девять. Как мы были молоды.

– Мне тогда еще не было двадцати пяти, да и теперь нет двадцати восьми. В мае будет.

– А мне было тридцать два. Жалко.

– Мне муж часто напоминает, что я уже не молода, да и всегда набавляет мне года. Вот и я набавляю.

– Не молоды в двадцать семь лет?..

Стали вставать из-за стола… Я увидела Мишу, который пробирался ко мне, и сразу заметила, что он очень не в духе.

– Я еду домой. А ты?

Я сказала, что еще останусь.

– Понятно, – сказал он, но мне показалось нужным познакомить его с Чеховым.

– Это мой муж, Михаил Федорович, – начала я. Оба протянули друг другу руки. Я не удивилась сухому, почти враждебному выражению лица Миши, но меня удивил Чехов: сперва он будто пытался улыбнуться, но улыбка не вышла… А дома меня ждала гроза. Мише очень не понравилась наша оживленная беседа за столом, очень не понравилось, что мы не сели там, где нам было назначено».

Началась переписка. Письма Антона Павловича Авилова получала тайком, через почтовое отделение, до востребования, делала это потому, что боялась, как бы письмо не пришло в ее отсутствие и не попало бы в руки мужа в недобрый час. Но муж все же знал о переписке, так как Авилова давала ему читать некоторые письма.

«– Ты видишь, – говорила она, – как они мне полезны. Я пользуюсь его советами…

– Воображаю, какую ахинею ты ему пишешь. Вот что я желал бы почитать. Дай как-нибудь. Дашь?» Нет, она не дала. Незаметно возникло большое глубокое чувство. Вот как об этом писала Авилова: «А я уже знала теперь, в первый раз, без всякого сомнения, определенно, ясно, я знала, что люблю Антона Павловича».

Прочитав мемуары Авиловой в эмиграции, Иван Бунин написал: «Да, с воспоминаниями Авиловой биографам Чехова придется серьезно считаться!» Вот поэтому и мы не можем пройти мимо этого трогательного романа.

* * *

Встречи их в Петербурге продолжались то здесь, то там. Обоим хотелось видеться чаще. И вот Авилова пригласила Антона Павловича к себе домой. Муж ее уехал на Кавказ, других гостей она в этот вечер не ждала. Но нежданно-негаданно явились непрошеные гости. Это были Ш., знакомые мужа, и он, и она были математики, преподавали где-то. Они расселись и стали есть ужин, приготовленный Авиловой для Антона Павловича.

Вдруг в передней раздался звонок, и Авилова услышала голос Антона Павловича. Он о чем-то спросил горничную и вошел в гостиную. Авилова была в смятении, то о чем она так долго мечтала и к чему готовилась, пошло прахом. А гости были очень рады знакомству с известным писателем.

– Как? Антон Павлович Чехов? И Лидия Алексеевна не предупредила нас, что ждет такого гостя?.. Вот когда вы ответите мне, Антон Павлович, на вопросы, которые я ставила себе каждый раз, как читала ваши произведения. Я хочу, чтобы вы ответили.

Гостья напала на Чехова, как рысь на беззащитную лань. Она впилась в него, терзала, рвала на части, кричала, хохотала. Она обвиняла его, что он тратит свой большой талант на побасенки, что он ходит кругом и около, а не решает задачи, не дает идеала. Все у него расплывчато, нет точности, нет математичности. Математичности нет, нет. Ха, ха, ха.

Антон Павлович несколько раз растерянно оглядывался на Авилову… Он защищался слабо, нехотя, говорил односложно. Сидел над своим стаканом чая, опустив глаза. Но вдруг Ш. встал и сказал жене:

– Вера, нам пора домой.

– Домой? – вскрикнула она. – Но, Петя, когда я дождусь еще случая высказать то, что Чехов должен выслушать? Должен он понять свой долг как писатель…

Дверь хлопнула, и Авилова с Антон Павловичем в изнеможении перешли в кабинет. Наконец они остались вдвоем, и тут состоялся знаменательный разговор. Вот как об этом вспоминала Авилова:

«– Вам надо лечь спать, – сказал Чехов, – вас утомили гости. Вы сегодня не такая, как раньше… и вы будете рады, когда я уйду… помните ли вы наши первые встречи? Да и знаете ли вы?.. Знаете, что я был серьезно увлечен вами? Это было серьезно. Я любил вас. Мне казалось, что нет другой женщины на свете, которую я мог бы так любить. Вы были красивы и трогательны, и в вашей молодости было столько свежести и яркой прелести. Я вас любил и думал только о вас. И когда я увидел вас после долгой разлуки, мне казалось, что вы еще похорошели и что вы другая, новая, что опять вас надо узнавать и любить еще больше по-новому. И что еще тяжелее расставаться…

Он сидел на диване, откинувшись головой на спинку; я – против него на