Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

велели сторожить хозяйские угодья. И смиренно вслушиваюсь в то, как принцесса ворочается в постели. Как постанывает во сне: так сладко, так томно, что тело предательски откликается на эти звуки.

В голове моментально вспыхивает видение того, как Лиада раскинулась на постели. Серебристые волосы разметались по подушке, губы слегка приоткрыты. Одеяло сползло, обнажив линию шеи и ключиц, по которым медленно стекает холодная капелька пота. Грудная клетка тяжело вздымается, а под тонкой сорочкой проступает очертание напряжённых сосков.

Однажды я уже видел принцессу такой. Безмятежно спящей. И даже не подозревающей, что одним таким видом она может довести любого мужчину до исступления.

Тогда я чуть руки себе не отсёк за навязчивое желание дотронуться до неё. А сейчас… я бы с лёгкостью переступил через горло собственной гордости и всех принципов, лишь бы прикоснуться к её бледной коже. К тем мелким шрамам, что испещряют её тело. И которые, если уж быть до конца откровенным, я считал непростительным изъяном. Отметиной искалеченной души. Знаком того, что женщина сломана и уже не годится для лёгкой, красивой игры.

А теперь я не вижу в них ничего зазорного. Ни в шрамах. Ни в искалеченных душах. Теперь я смотрю на неё и думаю: каждый из этих следов — свидетельство того, что она выжила. Что боролась. Что не сдалась, когда мир решил её растоптать. Что сохранила в себе свет, когда её окутывала тьма.

И, Многоликая, как же я хочу к ним прикоснуться!

Но ещё больше мне хочется выплыть из этих ощущений: влечения, за которым следует потеря всего, что я так тщательно выстраивал; щемящей нежности, от которой тянет пробить грудину и вытащить оттуда бьющееся в агонии сердце; неподконтрольного инстинкта оберегать; и проклятой потребности находиться рядом, ловить каждый её взгляд, каждую улыбку.

Я хочу выплыть, потому что тону. Потому что впервые в жизни не понимаю, что мне делать с этими чувствами. Ведь они — пустышка. Болезнь, которая со временем пройдёт.

Так было у моих родителей.

Но, Покинутые[1] … как же она ломает!

* * *

[1] Покинутые — души, которые бродят между миром живых и миром мёртвых. Те, кого Многоликая не приняла в свою Колыбель.

Глава 61 АРКАДИЙ

Глава 61 АРКАДИЙ

Скрип несмазанных петель режет слух, оповещая о вторжении незваного гостя. Дверь распахивается с громким стуком, от которого едва ли не сыплется штукатурка с потолка. И в комнату врывается мой «дорогой» дядя, как всегда не утруждая себя ни хорошими манерами, ни даже простой вежливостью.

Я тоже не утруждаю себя гостеприимством. Продолжаю сидеть в кресле, как ни в чём не бывало, и наблюдать за танцующим пламенем в камине. Для родного дяди мне не жалко и собственного яда.

— Хорошо устроился? — с притворной заботой интересуется Эрном.

Он степенно подходит ко второму креслу и садится, закинув ногу на ногу. Весь его вид источает мнимое превосходство и показное терпение, словно ему пришлось снизойти до разговора со мной.

Со мной! С тем, кто настойчиво дышит ему в затылок.

Если, конечно, исключить тот факт, что он главный казначей королевства и держит в руках шестьдесят пять процентов всей казны.

Но это дело временное и поправимое: когда вскроется, что бо́льшую часть этих процентов он складывает себе в карман, прикрываясь казёнными отчётами и подставными именами, — тогда свысока он уже будет смотреть только на скальный обрыв, что откроется ему из окна каземата.

Не то чтобы я сам отличаюсь праведной честностью: моё состояние сколотилось не только на продаже угля, торговых сборах и законных сделок. Но между нами есть принципиальная разница: я не обкрадываю тех, кто мне доверил свои сбережения, и не подставляю тех, с кем веду дела. А в довесок — не продвигаю работорговлю, которая по большому счёту строится на продаже плодовитых женщин в знатные дома, где драконица не может выносить и родить самостоятельно.

И это лишь малая часть, на чём строится его несметное богатство.

Да, меня можно назвать беспринципным и двуличным. Но никогда — алчным и гнусным, опустившимся до такой грязи, от которой не то что до конца жизни не отмыться — из неё больше не выкарабкаться.

Никогда.

— Вполне, — наконец отвечаю я. И принимаю расслабленную позу.

Если дядя думает, что имеет на меня хоть какое-то влияние, то он глубоко — беспросветно глубоко — заблуждается. Стоит ему только встать у меня на пути — и это станет его последней роковой ошибкой. Я уничтожу его вместе со всем, что он так тщательно выстраивал десятилетиями. И никакие родственные узы меня не остановят. Даже если после этого меня возненавидит половина клана.

Да, порой приходится быть последней сволочью, чтобы защитить то, что дорого. Но такова цена. И я готов её заплатить.

Эрном снисходительно хмыкает, дёргая тонкой губой. Перекидывает ногу на ногу и наклоняется в мою сторону, сокращая между нами расстояние настолько, что до меня долетает его дыхание с привкусом того паршивого вина, от которого у меня снова возникает острый приступ тошноты. Теперь понятно, почему его подают: судя по всему, это любимый напиток регента. А то, что любит регент, неизменно выбирает и мой «многоуважаемый» дядюшка.

Слышал, у них… довольно специфические отношения.

— Ты всегда был самонадеянным, Аркадий, — щурит свои серо-голубые глаза. — Прямо как твоя почившая матушка, — строит сочувственное выражение, насквозь пропитанное издёвкой.

Что-то внутри меня резко лопается. Не от боли — от той тяжести, с которой я живу годами.

Он мог бы говорить обо мне что угодно. Мог бы угрожать, давить, шантажировать. В конце концов, он же именно за этим сюда пришел. Но мать… Он не смеет её упоминать. Только не своим грязным языком — это всё равно что осквернить её память.

Я за такое не прощаю.

Пальцы сжимают подлокотник кресла. Я чувствую, как дерево трещит под напором. Ещё немного — и под моей ладонью вместо этого отполированного куска деревяшки окажется голова Эрнома.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы сдержать этот отчаянный животный порыв. Я не доставлю дяде удовольствие лицезреть, насколько метко выстрелили его слова. Насколько точно они попали в рану, которая не зажила даже спустя двадцать лет — с того дня, когда она…

А теперь из неё сочится накопившийся гной.

— Моя мать хотя бы прожила с достоинством, — говорю ровно, глядя ему прямо в глаза.

— С достоинством! — издаёт глумливый смешок эта падаль. — И с