Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

Его пальцы дразняще замирают у самого края сорочки. Там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Там, где каждый миллиметр пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу.

Я не выдерживаю и выгибаюсь ему навстречу, повинуясь этому необъяснимому зову, что Моркарис пробудил во мне. Без слов прошу продолжить его маленькое «исследование». Молю, чтобы он не прекращал ласкать меня своими практически целомудренными прикосновениями.

Но, к сожалению, это происходит только в моих фантазиях. Потому что тело остаётся неподвижным.

— Что ты на самом деле хочешь, Лиада? — шепчет он мне прямо в ухо. И от этого непростительно соблазнительного шёпота моё тело бросает в лихорадку.

Жар охватывает меня целиком, от макушки до пят. И мне начинает казаться, что ещё немного, и я воспламенюсь. Сожгу тут всё к чертям: подушки, простыни. Эту комнату. Этот замок. Всё, что только попадётся под языки этого безумного пламени, что разгорается в самой моей глубине.

Внутри всё сжимается. Пульсирует. Требует.

Требует его.

Его холодных, как морозный поцелуй, касаний. Особенно в тех местах, где кожа горит сильнее всего. Его губ на чувствительной точке за ухом, что сейчас «подпрыгивает» в такт бешеному сердцу. Тяжести его тела: чтобы придавил, подмял, заставил забыть собственное имя.

Требует и… не получает.

А в следующее мгновение я пробуждаюсь.

В одиночестве.

Со сбитым дыханием.

Со сладким, почти болезненным послевкусием сна, который долго не желает отпускать.

И без капли стыда.

Как будто то, что произошло — пусть даже и во сне — правильно.

И это, пожалуй, невыносимее всего. Потому что я теперь не знаю, как смотреть в глаза Скаю.

Глава 60 АРКАДИЙ

Глава 60 АРКАДИЙ

Комната, которую мне отвели в королевском чертоге, оказалась на удивление сносной. И, что немаловажно, аккурат под покоями Наследницы.

Это не совпадение. И уж точно не чья-то уловка. А моё умение убеждать и манипулировать чужими слабостями. Теми самыми, что всего за пару золотых поселили меня в этом сыром и затхлом местечке.

Правда, деньги, скорее, послужили своеобразным откупом за чужие самонадеянные ожидания: молоденькая служанка так настойчиво бросала на меня выразительные взгляды, полные томного ожидания, но в итоге осталась проигнорированной мной. Не потому, что она из низшего сословия. Хотя и это сыграло свою роль: меня никогда не привлекали оборванки, тем более те, кто не заботится о своей гигиене. А потому что меня попросту не тянет ни к кому. Ни к кому. Кроме…

Впрочем, я не жалуюсь. Пусть меня и передёргивает от отвращения буквально ко всему, что находится в этих обшарпанных стенах: к сырости, въевшейся в камень, к кислому запаху плесени и к постели, на которой, кажется, кто-то успел испустить дух. Неудивительно: в такой убогой спальне невозможно не умереть. Хотя бы от оскорблённого чувства прекрасного.

Зато у этой комнаты есть одно неоспоримое достоинство: я могу и дальше присматривать за своей «инвестицией» в лице одной белокурой принцессы, не опасаясь, что с ней может что-то случиться.

Не то чтобы я не доверял нашему хмурому стражнику, который «протирает» её дверь сутками напролёт. Но так мне гораздо… спокойнее. А спокойствие — залог хорошей старости, проведённой в здравом уме. И умение подходить к проблеме с холодной головой, а не верхом на импульсивности.

Хотя в последнее время я только и делаю, что уклоняюсь от собственных принципов.

Вмешиваюсь в бой, когда моя изначальная позиция — наблюдать и уходить в тень при первой опасности. Ну и при особо удачных днях — оказывать лекарские услуги. Как привило, за ответные услуги. Денег у меня и так хватает.

Опускаюсь до низкосортных угроз, когда моё настоящее оружие — тонкое убеждение, шантаж и манипуляции.

Смешно. Ещё месяц назад я бы назвал это дурным тоном. Неумением сдерживать свои дикарские порывы. А теперь… сам себя не узнаю. Становлюсь похожим на неотёсанного варвара, лишь бы защитить… Лиаду. Уберечь от малейшей опасности. Отвести от неё осуждающие и высокомерные взоры. Наглухо запечатать рты тем, кто позволяет хоть слово гадости в её сторону.

С каждым днём во мне всё больше растёт неприязнь. Она расползается от органа к органу, точно чёрная плесень в тёмном углу потолка: въедливо, неудержимо, прорастая в самую плоть. Не к себе: на удивление я легко принимаю собственные перемены. А к тем, кто неустанно порочит имя Наследницы. Пачкает своими языками, годными разве что для чистки отхожих мест.

И если мне подвернётся возможность, я с превеликим удовольствием отрублю эти языки и подвешу на главной площади — в назидание другим.

А пока я нанесу точечные удары в их уязвимые места. А после свысока буду наблюдать, как они барахтаются в собственных нечистотах, корчась в муках и моля Наследницу о пощаде.

Я отпиваю вино из кубка. Даю терпкой, застоявшейся кислятине на мгновение задержаться на языке, чтобы прочувствовать всю глубину этого оскорбления — того, что местные называют вином. И тут же с отвращением сплёвываю. После чего несколько минут борюсь со рвотными позывами: настолько мерзким оказывается его послевкусие.

Отставляю кубок подальше, на край стола. Смотреть на него тошно. Как, впрочем, на всё в этом неказистом чертоге. Лучше бы остался в своём особняке, как и планировал. Но раз начал, то пойду до конца. Каких бы испытаний мне этой ни стоило. Ради своей цели. Ради… неё. Той, для кого я тут изгаляюсь и вливаю в себя это гадкое поило, чтобы скоротать наискучнейший вечер в моей жизни.

Наверное, сейчас я как никогда похож на женатого олуха, которому его благоверная запретила выходить дальше порога. Ещё и нахожусь так символично — прямо под ней.

Умеет она… склонить к своим ногам. Причём даже не стараясь. Вытравить в других все дурные привычки, которые не работают на неё. Сделать заложником собственного ускользающего образа.

Раньше я бы давно присмотрел себе какую-нибудь драконицу: привлекательную, с огоньком в глазах, не питающую иллюзий о вечной любви. Начал бы обхаживать её: задарил бы мехами, украшениями, редкими тканями. Не для того, чтобы показаться лучше, чем я есть на самом деле. А потому что мне доставляет удовольствие сам процесс.

Сводил бы её на какое-нибудь захватывающее представление. Устроил бы ей незабываемую ночь, после которой мы расстались бы на рассвете с лёгкими улыбками и без лишних сожалений. Всё красиво. Всё по правилам хорошего тона. Без лишних эмоций и претензий.

А теперь я сижу в прокуренном кресле этой убогой каморки, как верный пёс, которому