Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

сказала…» — я слышала от него чаще, чем любые другие слова. И каждый раз я отмахивалась, списывала «перемены» на потерю памяти и прожитые ужасы. Те, что вынудили меня закалиться и лишиться частички «себя».

Но мать… мать не обманешь утраченными воспоминаниями. Её сердце в любом случае учует подвох. Как бы я тщательно ни разыгрывала перед ней идеальную, «ту самую» Лиаду. Потому что это дитя — из её плоти и крови. Дитя, которое она воспитывала и растила. Дитя, каждую повадку и реакцию которого она знает наизусть. И она точно не сможет спутать его ни с кем другим.

Я чувствую, как под её болезненной хваткой рассыпается моя поддельная личность.

Фрагмент за фрагментом.

А под ней… абсолютная пустота, среди которой блуждает моя крохотная душа.

И не удивительно: всё это время я только и делала, что жила чужой жизнью. Чувство долга было превыше всего остального. Чего я хочу, с кем я хочу быть, куда желаю отправиться — никого не интересовало. Только одно: «должна».

Должна выжить.

Должна подстроиться, научиться.

Должна стать той, кем меня назначили.

В какой-то момент я и в мщении утратила смысл. Потому что это не было моим истинным желанием. Это были отголоски чувств моей предшественницы, смешанные с моим обострённым чувством справедливости. Чужая боль, ставшая моей. Чужая жизнь, которую я вынуждена тащить на себе.

А под этой ношей — ничего.

Ни желаний. Ни мечт. Ни дома. Ни родных.

Тотальное, мать его, одиночество. И… бессмысленность.

И разве можно меня винить, что я захотела получить хотя бы кроху чужого тепла?

Что окунулась в эту иллюзию жизни, чтобы попросту не сойти с ума и не наложить на себя руки?

— Лиада, — тихо зовёт меня королева, и в этот миг я острее всего чувствую отторжение к этому имени. Оно не принадлежит мне, как и всё, что к нему прилагается. — Посмотри на меня.

Она мягко, но при этом настойчиво разворачивает меня за плечи. Ласково гладит по лбу и щекам своими невероятно бархатистыми ладонями. Приглаживает волосы.

В каждом её жесте нет ни отвращения, ни осуждения, ни ненависти, ни обвинения — только безграничная нежность. Только неиссякаемая любовь матери к своему ребёнку. Невзирая ни на что.

И мне от её нежности хочется провалиться сквозь землю. Раствориться в вечернем мраке. Исчезнуть. Потому что втягиваю королеву в этот обман, в котором она не до конца утратила свою дочь. Заставляю её подыгрывать мне. И позволяю тратить ей свою материнскую ласку на пустую оболочку.

Представить не могу, что она переживает сейчас.

Чувствую себя последней тварью.

— Простите… — с трудом проталкиваю слова сквозь сжатое горло.

Аэлин замирает. Её тонкие пальцы, только что смахнувшие дорожки слёз с моих щёк, останавливаются. А спустя мгновение она делает то, что я совсем не ожидала.

Королева прижимает меня к себе. Крепко. Так крепко, будто я самое дорогое, что у неё есть. И я становлюсь такой беззащитной, такой безоружной, что больше не в силах сдерживать рыдания.

— Тише, — шепчет она мне в волосы и оставляет поцелуй чуть выше виска. — Тише, девочка моя. Тебе, наверное, было так тяжело. Так одиноко. Так горько.

Она утешающе поглаживает меня по голове и лопаткам, и от этого я начинаю рыдать ещё сильнее. В голос, навзрыд, как ребёнок, который, наконец, нашёл материнские объятия после долгой разлуки.

— Боги порой бывают очень суровы, — её голос надламывается. — Они не спрашивают ничьих дозволений. Просто делаю то, что должно. И не задумываются, что это причиняет кому-то боль.

Я чувствую, как плечи Аэлин вздрагивают. Она плачет вместе со мной. Мы плачем вдвоём: две женщины, которые в одночасье потеряли целые миры. Она — дочь. Ту девочку, которую носила под сердцем, которую растила, оберегала, отдавала всю свою материнскую любовь. Я — свою прошлую жизнь. Своё имя. Свою историю. Но при этом, стоя здесь в объятиях, мы обрели нечто новое.

Друг друга.

— Но раз они выбрали тебя, — произносит тихо-тихо, так, чтобы услышала только я, — то, значит, такова их воля. Хотя мне трудно с ней смириться.

Я отстраняюсь. Поднимаю на неё заплаканные глаза. В её взгляде нет ни тени упрёка или гнева. В нём только боль. Только принятие и… понимание.

— Ты должна была покинуть меня ещё в детстве, — королева специально не разделяет «нас», чтобы те, кто, вероятно, нас подслушивает, не поняли, о чём на самом деле идёт речь.

И до меня только сейчас доходит, что она делала это с самого начала. С первой минуты, как переступила порог этой комнаты. Каждое слово, каждое прикосновение — всё было выстроено так, чтобы для чужих глаз и ушей это выглядело как обычное воссоединение матери и дочери после долгого расставания. То есть она с первого взгляда определила, что перед ней не её дочь. Но всё равно не бросила на произвол судьбы. Осталась. Гладила меня по волосам. И плакала вместе со мной.

— Когда жрецы запечатали твою истинную сущность, — королева вновь прижимает меня к себе и гладит по затылку, подавая мне понятный только для нас знак: проверить, что там под волосами. — Боги тогда смилостивились. Но можно ли это назвать милостью, если они вновь отобрали тебя у меня и вернули той, в чьих глазах отражается лишь боль, холод и смерть?

— Я… — пытаюсь что-то сказать, но она лишь качает головой.

— Наверное, можно, — отстраняется, придерживая меня за предплечья. — Ведь они вновь вернули мне тебя. Пусть и сломленную, — в её голосе слышен надрыв, но она быстро подавляет его.

Аэлин берёт мою ладонь и прижимает её ровно туда, где в агонии бьётся её материнское сердце. И проделывает то же самое со своей ладонью, прижав её к области моего.

Я чувствую, как под её рукой бьётся моё сердце: часто, испуганно. Но с каждой пройденной секундой его ритм становится ровнее. А под моей — её. Такое же живое. Такое же… родное.

Два искалеченных сердца. Два сбившихся ритма. Которые постепенно начинают звучать в унисон.

— Я всегда любила тебя, моё прекрасное дитя, — произносит королева, и её брови вновь сходятся на переносице от подступающих слёз. — И всегда буду тебя любить. Какой бы ты ни стала.

Я смотрю на неё и не могу поверить. Не могу поверить в то, что это происходит на самом деле. Что эти слова отчасти предназначены мне. Мне.