Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

— И как же Она тебе, отродью, ответила? — не сдерживается от язвительности «братец».

— Принц Аксель, — неожиданно раздаётся голос Аркадия, — я бы попросил Вас не выражаться столь низкосортными словами в адрес наследной принцессы.

Он произносит каждое слово с такой опасной ленцой — неторопливо, словно перебирая чётки, — что у меня самой всё внутри опасливо сжимается на долю секунды. В его обманчиво-обволакивающем голосе нет ни крика, ни гнева. Только спокойная, почти скучающая угроза.

— Кто знает, — продолжает Золотой Принц, — как в будущем эти слова могут сыграть против Вас.

В зале становится ещё тише. Даже Тиндросс перестаёт постукивать пальцем по подлокотнику.

Я искоса бросаю взгляд на Аркадия. Он стоит расслабленно, с заложенными назад руками. Его аристократичное лицо — безмятежное, как у греческой статуи. Только в глубине небесных глаз проскальзывает что-то холодное, острое.

Такое выражение я встречала на нём лишь единожды: когда один из разбойников, напавший на нас со своей шайкой, принялся нагло лапать меня. Тогда наш «безобидный лекарь» провёл демонстрационное вскрытие: своим магическим хлыстом он… разрубил того бедолагу надвое.

«Почему у меня такое ощущение, что в мыслях он уже перерезал сухожилия моему братцу и с упоением наблюдает, как тот истекает кровью?».

Аксель мгновенно вспыхивает от ярости. Его пальцы сжимаются в кулак до побелевших костяшек. Он делает шаг вперёд и замирает, поймав на себе тяжёлый взгляд отца.

В этой тишине я почти слышу, как трещит его гордость.

— И всё же, Лиада, тебе был задан вопрос… — подгоняет меня Тиндросс.

Он не заступается за сына. Но и не просит взять ответственность за прямое оскорбление будущей Матери Королевства. Это куда красноречивее любой поддержки. Он будто во всеуслышание заявляет: такое отношение к Наследнице — допустимо. Пользуйтесь, не благодарите.

— Тёмная Матерь послала мне видение, — приструнив закипающую злость, почти невозмутимо отвечаю я. — В нём Она поведала мне, что как только на небе явится Истинный Всадник и соединится в танце с Истиной Кровью — варвары падут, а зима усмирит свой гнев, уступив место процветанию.

Мои слова, туманные и зыбкие, повисают в воздухе. В зале — ни звука. Даже свечи, кажется, перестают потрескивать. Придворные замирают, ожидая реакции регента.

— Истинный Всадник… — повторяет Тиндросс задумчиво. — Истинная Кровь… — Он перекатывает слова на языке, словно пробует их на вкус. — Предвидение — довольно распространённый… дар в клане твоей матери. Никогда не замечал за тобой, чтобы ты им обладала. К тому же, до конца не известно, какой именно бог даровал вам его. Более того, не все так называемые пророчества сбывались. В большинстве своём они были лишь больным бредом безумцев.

Лёгкий шёпот пробегает по рядам знати: яд сомнений моментально проникает в их умы.

— Сделаю вид, что не слышала того, как вы прилюдно поставили под сомнение связь нашего клана с Тёмной Матерью, — ловко оборачиваю его слова против него самого. — Вы ведь не хотите сказать, что на троне веками сидели самозванцы?

Все знают, даже бедняки на задворках Королевства, что корону могут носить только «поцелованные» Многоликой. Только те, кто родился под Её знаком. Только те, кого Она наделила даром предвиденья.

Усомниться в том, что Танцующая На Полях Скорби веками покровительствовал нашему клану — значит усомниться в законности каждой коронации, каждого закона, подписанного Её именем.

И Тиндросс это прекрасно понимает.

Воздух в зале понижается на несколько градусов. Несколько лордов нервно переглядываются. Жрецы Многоликой, стоящие у колонн, неподвижны, но их лица становятся жёстче.

— Разумеется, нет, — осторожно отступает регент. — Я лишь рассуждал о природе дара. Не более.

Я делаю вид, что меня удовлетворяет его ответ и согласно киваю.

— А что до вашего замечания… — надеваю на лицо маску страдающего ягнёнка. — Вы были так увлечены королевскими заботами, что в суматохе попросту не увидели признаков моего дара. Я не в претензии, Ваша Светлость. В конце концов, кто я такая, чтобы отвлекать Вас от Ваших прямых обязанностей?

— Довольно! — поднимается Тиндросс с трона. И я замечаю, как меняется его взгляд: в прозрачных глазах вспыхивает нечто новое — не гнев, не раздражение, а жадный, почти неестественный интерес. Таким взглядом безумный учёный рассматривает диковинное создание, неожиданно ожившее в пробирке. — Завтра на рассвете приведи свидетелей, которые подтвердят твоё пребывание в монастыре. Мне интересно, насколько ты была честна со всеми нами.

Он останавливается в нескольких шагах от меня. Давит своей аурой и высоким ростом.

— Ты стала куда красноречивее, — проговаривает он негромко. — И куда смелее… — уголки его губ дёргаются в подобии улыбки. Это не одобрение. И тем более не похвала. Это предвкушение: холодное, опасное, хищное. Предвкушение от предстоящего между нами сражения за трон.

Глава 55 ЛИАДА

Глава 55 ЛИАДА

Я переступаю порог «своей» комнаты и ощущаю, как моё сердце болезненно сжимается. Здесь столько «отпечатков» моей предшественницы, что кажется кощунством разместиться в её покоях. Всё — от сладковато-пряного запаха, незатейливых украшений на туалетном столике, книг на полках, до выцветших рисунков, покрывающих стены и пылинок, что медленно танцуют в полоске падающего света из стрельчатого окна, — всё пропитано ею. И занять место моей предшественницы означает добровольно лечь в ещё не остывшую могилу. Потому что технически её тело живо.

И оно теперь моё.

Как и эта комната.

Я подхожу к напольному зеркалу в резной металлической оправе. Несколько минут придирчиво оглядываю себя. За эти месяцы я изрядно исхудала: скулы заострились, щёки впали, линия подбородка стала жёстче, придав лицу хищную резкость. Ключицами — хоть бумагу режь. Кожа приобрела болезненную бледность и с десяток некрасивых шрамов: тонких, светлых, уже почти затянувшихся по милости Аркадия.

Но вместе с потерянной мягкостью и хрупкостью появилось и другое. Тугие мышцы на руках и ногах, уверенный разворот плеч, рельефный пресс, по которому я задумчиво прохожусь ледяными пальцами и невольно вздрагиваю от резкого контраста температур. Бёдра остались по-прежнему женственными, но и в них теперь чувствуется скрытая сила — та, что годами вколачивал в меня Демон на изнурительных тренировках и та, что закрепилась во мне уже в настоящих сражениях.

Я выпрямляюсь. Задерживаю взгляд на собственных глазах. И вдруг понимаю, что от прежней меня не осталось ни следа. Из светло-серебристых «озерец» исчезла загнанность. Жалость к себе. Печаль,