Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

что медленно засасывала меня на самое дно. Вина за то, что «переродилась» во враждебном мире и заняла чужое место. В них отражается только твердость духа, холодное спокойствие, решимость и ни капли сомнения в том, что я могу не справиться с грядущими испытаниями.

Теперь я точно знаю: я способна выдержать многое. Не потому, что стала сильнее всех. Не потому, что не боюсь. А потому, что страх больше не управляет мной. Хотя иногда я машинально тянусь к нему — к этой старой дурной привычке сдаться, позволить кому-то прийти и спасти меня. Но сейчас, глядя на собственное отражение, на ту, кто прошла огранку болью, предательством и кровью, мне больше ненужно уповать на чьё-то спасение. Я и есть та, кто вытащит сама себя из любой передряги.

Тощая. Жилистая. Опасная. И при этом не утратившей своей красоты: не мягкой и наивной, а острой, как лезвие, и оттого притягательной.

Я распускаю свои длинные серебристо-белые волосы, освобождая их из тугой косы. Они тяжёлой волной рассыпаются по спине, скользят по лопаткам и достигают самого копчика.

Беру с трюмо костяной гребень с вырезанным на нём драконом. Его крылья распахнуты так, словно он вот-вот сорвётся в полёт. Медленно провожу зубцами по спутанным прядям: раз, второй…

И замираю.

В отражении за моей спиной появляется фигура.

Высокая. Статная. Неподвижная, как совершенное творение вечной зимы.

У неё такие же серебристо-белые волосы, как у меня. Только убранные в строгую безупречную причёску, из которой не выбивается ни один волосок. Такие же светло-серебристые глаза. Только наполнены совершенно другим: в моих — мимолётная растерянность и настороженность, в её — спокойствие, выкованное годами власти, и непоколебимая твёрдость.

Сходство очевидное.

Королева.

Она медленно, словно левитирующий призрак, приближается ко мне. Серебристое платье сдержанно облегает стройную фигуру и мягко скользит по полу, почти «облизывая» каменные плиты, отчего создаётся жутковатое впечатление, будто она не идёт, а парит над землёй.

Бесшумно. Плавно. Неотвратимо.

В её походке нет спешки. Нет ничего лишнего, ничего суетливого. Лишь королевская стать: выверенная, естественная, такая, будто она родилась с правом повелевать. Величие, что отражается в каждом её движении, в лёгком повороте головы, в едва заметном взмахе ресниц.

Должно быть, у регента действительно много сторонников, раз он сумел подвинуть такую, как она. Или же дело не только в сторонниках. Возможно, её заставили встать в тени собственно трона не силой, не давлением, а обстоятельствами. Или тщательно спланированным ударом в спину, которого она не ожидала. Или… королева сама отступила, преследуя какую-то личную выгоду.

В любом случае, Аэлин не похожа на ту, кто так просто сдаётся. Не похожа на болезненную женщину, какой её рисуют слухи. Или какой она сама себя намеренно выставляет. Не похожа на ту, кто склонится перед кем бы то ни было.

И это всё так… странно. Запутанно. И создаёт беспокойное копошение внутри. Тихий сигнал тревоги, который нашёптывает мне, что остерегаться нужно ни Тиндросса, ни его никчёмного сыночка. А… её.

Королеву, которая умеет выглядеть слабой.

Королеву, которая умеет «покорно» молчать.

Королеву, которая стоит в тени собственного трона и при этом не выглядящую побеждённой.

Я встречаю её взгляд в зеркале. И мне в голову приходит скользкая неприятная мысль: что, если самая опасная фигура на шахматной доске не та, что уверенно делает ходы, а та, что позволяет другим думать, будто они ходят сами?..

Глава 56 СКАЙЛОР

Глава 56 СКАЙЛОР

Квартал бедняков встречает меня привычным букетом ароматов: тухлая рыба, прелая солома, стойкий запах мочи и застарелый перегар, которым, кажется, пропитались даже ветхие стены покосившихся домов.

Я глубоко вдыхаю полной грудью. Благодать. Никакого тебе благоухания свежей выпечки, никакой приторной сладости и морозной свежести — только одна честная вонь. Родная. Знакомая до ломоты в когда-то переломанных рёбрах, отшибленных почках и сбитых костяшках. Вонь, что въелась в меня с самых пелёнок: так глубоко, что её не вытравить никаким ядрёным мылом и благовониями.

Мои родители не всегда жили в достатке. Им не раз приходилось начинать с самых низов, а нам, их детям, которых как грязи на этих узких улочках, — голодать, донашивать чужие обноски, подрабатывать с малых лет и подворовывать. Поэтому у меня нет ни гроша в кармане, ни вшивой квартирки, ни Дара[1] от матушки и отцов. Они считают, что каждый муж в нашей семье должен сколотить своё состояние сам, а не ждать, когда ему поднесут его на золотом блюде.

Но, кажется, с их планом вырастить из нас самостоятельных дельцов вышла промашка: только шестеро братьев из шестнадцати и две из четырёх сестёр смогли хоть чего-то добиться. Остальные либо подались в авантюристы, как я, либо ушли в дозор, либо спились, либо гниют в темницах, либо связались с такими же бедняками и продолжают плодить нищету.

И всё же я не серчаю на родителей. Они сделали достаточно: дали мне жизнь, крупицу магии и смекалку, чтобы за неё драться. Остальное — моя забота. В конце концов, не может же мне везти во всём. Не родился калекой, и на том спасибо.

Я переступаю через валяющегося в грязи пьянчугу — похоже, мой давний конкурент по жизненным успехам, — сворачиваю за угол и толкаю деревянную дверь одной неприметной лавки. Вывеска над входом давно выцвела, но разобрать можно: «Снасти от Ирбина».

Внутри, как всегда, пахнет травами и металлом.

Полки ломятся от сетей, крючков, поплавков и прочей дребедени, за которой сюда якобы приходят приличные горожане. А неприличные — сразу проходят в заднюю комнату.

За прилавком — она.

Астара.

Рыжая. Веснушчатая. С хитрой улыбкой до оттопыренных ушей и дерзким огнём в карих глазах.

Сестра.

Та самая, что в детстве научила меня тайком стаскивать дорогие украшения с прилавков да еду с чужих подоконников.

А теперь у неё своё дело: вместе с мужьями — у неё их шесть, если я правильно помню, — они сбывают краденые вещицы, за которые любой богатей или коллекционер удавится. И устраивают тайные встречи для тех, кому есть что скрывать. Высокопоставленные господа, тёмные дельцы и нередко те, кому нужно поговорить без лишних ушей и при этом остаться инкогнито друг перед другом.

У Иглы — так её кличут в преступном мире — это недурно получается. Благодаря отменной изворотливости, до которой мне ещё расти и расти, пытливому уму и редкой магии подавления звуков, она достигла определённых высот и известности в узких кругах. За двенадцать лет её ремесла ни один секрет, прошептанный в