Роден - Дэвид Вейс

— Огюст, будь хорошим мальчиком и поцелуй папу, — сказала тетя Тереза.

Маленький Огюст послушно обнял отца, но был неподатливым, как сухая глина. Своими сильными руками Огюст вдруг схватил мальчика, прижал к себе и глубоко вздохнул — нелегкая это была победа над собой, — а мальчик по-прежнему оставался холодным и равнодушным. Тетя Тереза забеспокоилась, она боялась, что Огюст рассердится. Но тут отцовская борода защекотала мальчика, и он рассмеялся.

— Господи! — воскликнул Папа. — Как давно я не слыхал смеха.

— Мы должны поехать на пикник, — предложил Огюст. — Ты куда хочешь поехать, малыш?

— В Булонский лес, — предложил мальчик.

— Далеко, — заметил Папа.

— Можно на омнибусе, — сказал Огюст. — А потом погуляем в лесу и на Больших бульварах.

Мальчик спросил:

— А можно на большом желтом омнибусе? Запряженном парой лошадей?

— Конечно! — сказал Огюст и договорился с тетей Терезой, что она приготовит обед к их возвращению.

Маленький Огюст хотел сидеть рядом с кучером, а Огюст не разрешил. Мальчик в недоумении посмотрел на отца, но тот остался тверд.

По Булонскому лесу разъезжало множество экипажей, ландо и колясок, и маленький Огюст спросил, почему они тоже не наймут экипаж.

— Мы так и сделаем, — сказал Огюст старший. — Но сначала, малыш, надо погулять.

Папа согласно кивнул, и мальчик, который с уважением относился к дедушке, успокоился. Огюст поддерживал Папу под локоть, а сын держался за его руку. Огюст рассказывал Папе обо всем, что происходит вокруг.

И Папа с прежней живостью сказал:

— Когда немцы осадили Париж, Булонский лес был в ужасном состоянии, а когда пруссаки в своих остроконечных касках маршировали по Парижу, мы закрыли все окна и двери. Никто не хотел на них смотреть. Да, ведь я совсем забыл, ты после этого был в Париже.

— Но очень короткое время, Папа.

— Нет-нет, я совсем не против того, что ты уезжал в Брюссель.

Солнце скрылось за горизонтом, похолодало. Огюст взял экипаж. А когда Папа забеспокоился о расходах, Огюст ответил, что не надо экономить, тем более на пикнике, да еще в такой день!

— Ну, что я тебе говорил? — шепнул Папа маленькому Огюсту. — Теперь Огюст вернулся, и дела пойдут по-другому.

Маленький Огюст спросил:

— Отец, это немцы разрушили твою статую?

— Откуда ты знаешь о статуе? — удивился Огюст.

— Мама сказала. Это не они ее разрушили, нет?

— Нет, малыш, нет.

Папа подтолкнул локтем внука и сказал:

— Ну-ка скажи отцу, кем ты будешь, когда вырастешь.

Мальчик заколебался, но потом спросил отца:

— А ты не рассердишься?

— Конечно, нет, малыш.

— Когда я вырасту, — сказал мальчик, старательно выговаривая слова, словно заучил их наизусть, — я буду таким, как мой отец.

Огюст не знал, что сказать, и Папа первый нарушил молчание:

— Какой прекрасный экипаж ты выбрал. С тех пор как уехала Роза, мы ни разу не ездили на пикник.

— Почему же? — удивился Огюст.

— Не могли себе позволить, — ответил Папа. — Цены все растут. Литр вина теперь не семьдесят сантимов, а целый франк, а сахар подорожал с семидесяти до девяноста сантимов. Раньше Тереза покупала кофе по два франка за фунт, а теперь по три двадцать пять, и мы почти совсем не покупаем мяса. Масло, сыр и яйца нам тоже не по карману. Я надеялся, что дела изменятся к лучшему, а они, наоборот, все ухудшаются. И сколько я на своем веку перевидал всяких правительств! Я родился, когда Наполеон был императором, а в 1815 году наступила монархия, а потом всякие перевороты в 1830, 1848, 1851 году, когда пришел Наполеон III, и потом опять в 1870 году. Много я повидал на своем веку всяких правительств. Уж думаешь людям надоело, так нет, никогда ничему не научатся. А теперь вот снова ходят слухи о новом перевороте.

— Я думал, Франция сейчас процветает.

— Мелкие буржуа процветают — это точно. А наш президент Мак-Магон — роялист и маршал. Говорят, он хочет стать императором.

— Казалось бы, после Наполеона III все сыты по горло императорами.

— Господи, он-то умер, да идея жива.

— Папа, с каких это пор ты стал так интересоваться политикой?

— Ну а чем же мне еще интересоваться?

Когда взрослые замолчали, мальчик спросил:

— А мама скоро приедет?

— Приедет, как только подыщем квартиру, — ответил Огюст. — Сейчас она присматривает за моими статуями в Брюсселе.

Экипаж остановился у дверей. Поездка стоила дороже, чем рассчитывал Огюст, но он и виду не подал. Ведь это особый день. Сумерки опустились на Париж, и Огюст вдруг загрустил: как много времени он провел вдали от Папы, маленького Огюста и любимой тети Терезы! Его одолевали предчувствия, что «Бронзовый век» и здесь подвергнется осмеянию. Тут он заметил слезы в глазах Папы.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего, ничего, — ответил Папа. — Большая эта статуя, которую ты собираешься показывать в Париже?

— Это мужская обнаженная фигура. В человеческий рост.

— Ах, вот как, — понимающе сказал Папа. — Но это не Христос?

— Это вообще не святой, просто мужчина, молодой мужчина.

— Такой, как был я, и какой ты теперь?

— Я уже не так молод, Папа.

— Подожди. Вот доживешь до моих лет, тогда будешь вспоминать о том времени, когда тебе было тридцать пять.

— Мне скоро тридцать семь. Поздно мне ждать успеха.

— И это после того, как ты столько потратил времени на все эти фигуры. — Но, говоря так, Папа довольно улыбался.

По случаю возвращения Огюста тетя Тереза приготовила праздничный обед: рыбный суп, жареное мясо, много картофеля, а также вермут и «Контро».

— Совсем как в прежние времена, — сказал Папа.

Папа все вспоминает прошлое, грустно подумал Огюст. И тут же решил спросить у Папы о том, что уже так давно его терзало.

Когда они на минуту остались одни, он упрекнул Папу, почему тот не сказал ему, что Мама умирает.

— Я и сам не знал, — ответил Папа, — смерть подкрадывается так неожиданно! Нам пришлось тут же ее похоронить, боялись эпидемии. — Папа выглядел таким дряхлым, беспомощным и вдруг замолчал.

— Но как могли вы похоронить ее в общей могиле? — допытывался Огюст.

— Всех так хоронили, — пробормотал Папа. — Даже богатых. Это было во время осады, Коммуны, а ты был в Брюсселе.

— Я не хотел тебя обидеть, — сказал Огюст.

— А чего со мной считаться? Я слепой. На что я годен?

— Ты мой отец, — сказал Огюст.

— Так почему же ты так долго отсутствовал?

— Мне надо было работать.

— Знаю-знаю. Значит, ты останешься дома, даже если они не примут твою фигуру?

— Да. Каждый скульптор или художник-француз рано или поздно возвращается в Париж. Это для него настоящая родина.

— Ну а мальчик? Ты не оставишь его?