Роден - Дэвид Вейс

— В лучшем случае безразличия, в худшем — презрения.

— Роден, а почему бы тебе не выставиться у нас? — спросил Моне.

Огюст заколебался. Звучало соблазнительно. Но он будет единственным скульптором, он окажется слишком на виду.

— Я уже подал прошение в Салон. Я должен добиться отмщения, — сказал он.

— Вот и получишь по заслугам, — сказал Дега.

— Но я же пришел к вам за помощью! — воскликнул Огюст.

— За помощью? — Дега посмотрел на Огюста так, словно тот не в своем уме. — Салон считает нас париями, а ты являешься к нам за помощью!

— Как мы можем тебе помочь, — с важным видом спросил Моне, — когда сами отчаянно нуждаемся в помощи?

Огюст спросил:

— А кто участвует в вашей выставке?

— В Выставке импрессионистов, — подхватил Фантен с насмешкой, столь несвойственной ему прежде, — участвуют мосье Дега, мосье Моне, мосье Сезанн, мосье Писсарро, мосье Ренуар и еще с десяток других мосье, которых ты не знаешь.

— Но вы с Мане не участвуете? — спросил Огюст.

— Они решили, что выставляющиеся в Салоне не могут выставляться с ними, — ответил Фантен. — О том и спор. Как видишь, Роден, в Париже не тише, чем в Брюсселе.

— Но в Париже и надо выставляться, — с вызовом сказал Огюст.

— А почему бы тебе не умереть, Роден? — ядовито спросил Ренуар. — Вон Бари умер — и его записали в гении.

— У меня еще мало работ, — пробормотал Огюст.

Ренуар продолжал:

— Карпо умер вскорости после Бари и теперь тоже гений. Или пойти бы тебе в актеры, как мадемуазель Сара Бернар[54]. Она регулярно выставляется в Салоне. Портретные бюсты. И ее ни разу не отвергли.

— Она хороший скульптор? — спросил Огюст.

— О ней много говорят как об актрисе. У нее необычайный голос. В прошлом году в Салоне было несколько ее портретов.

Огюста охватило отвращение: неужели и Ренуар научился злобствовать?

Почувствовав настроение Огюста, Ренуар сказал:

— Прости меня, друг, но это все чистая правда. И лучше тебе узнать заранее.

Огюст кивнул. Он оглянулся и увидел сидящих неподалеку лореток. Когда их взгляды встретились, они улыбнулись ему соблазняющей улыбкой. В свете газовых ламп они казались необыкновенно привлекательными; он забыл обо всех спорах, которые ничего не разрешали, а лишь только ухудшали дело. Он завидовал влюбленным парочкам, сидящим в кафе. Одна девушка особенно привлекла его внимание. В ярком красном платье, она сидела в одиночестве за рюмкой вермута у маленького столика. Кожа ее словно светилась, а глаза сияли на бледном лице. Мужчина сел с ней рядом, и Огюст приревновал ее. А когда она ушла в обнимку с мужчиной, который остановил на ней свой выбор, Огюст почувствовал себя покинутым. Он прислушивался к шуму омнибусов, экипажей, колясок и гадал, на чем они уехали. Или, может, она живет поблизости, и они пошли к ней? Париж полон любовников, думал он, а он здесь один со своими неудовлетворенными желаниями и неудачами, преследующими его изо дня в день.

— Ты что, оглох? — крикнул кто-то ему в ухо.

Он обернулся и увидел Дега, наклонившегося к нему. Щеки у Дега пылали, глаза блестели.

Дега веско произнес:

— Ты слишком наивен, Роден, если думаешь, что на тебя обратят внимание. В прошлом году у них одних только картин было две тысячи девяносто пять, а в этом будет еще больше. И все будут глазеть на жанровые сцены, и чем больше размером, тем лучше, и, конечно, как всегда, батальные полотна, воскрешающие победы Наполеона. Салон будет набит всякими жеромами, кабанелями и бугеро в тысячи франков штука, пачкунами и поклонниками ложного героизма и поддельной красоты. И будет бессчетно мелких подражателей с мертвыми красками, да они и сами-то мертвые, хотя и не сознают этого. Вот Бугеро в прошлом сезоне продал несколько картин за баснословную цену, и можешь быть уверен, в этом году Салон будет переполнен подражателями Бугеро.

— Да! — подтвердил Огюст, заинтересовавшийся вдруг молодой женщиной, которая села за соседний столик. Она была одна, но он сомневался в том, что это лоретка; нарядно одета, хорошенькая, молодая и без увядшего вида проститутки. Но он не решался подойти, хотя ему очень хотелось. Он стеснялся. Слишком людно. — А будет в Салоне и что-нибудь стоящее? — спросил он.

— Возможно, Мане, — сказал Дега.

— Ладно, Дега, хватит критиковать. Ведь и сам любишь славу, — вмешался Мане.

— Но я не такой буржуа, как ты, — сердито ответил Дега.

Мане приподнялся со стула, словно собираясь ударить Дега, который вздрогнул, но не двинулся с места. Вместо этого Мане повернулся к Огюсту и сказал:

— Видишь, Роден, сколько у нас доморощенных Наполеонов. Не удивительно, что перевороты у нас самая популярная форма политической деятельности. А ты еще ждал, что мы будем друг за друга горой. Теперь понимаешь, почему нет единства среди наших критиков, — мы и сами не можем его добиться.

Огюст помрачнел. Никто не проявил интереса к его работе. Все требовали признания, но не признавали его. Друзья относились к нему так, словно за эти годы он ничего не достиг. И встреча, которую он ждал с таким нетерпением и надеждой, принесла ему лишь глубокое разочарование.

В полночь он покинул кафе, а художники все спорили. Хозяин гасил и вновь зажигал газовые рожки, оповещая, что «Новые Афины» закрываются, а они не обращали внимания. «Спорят, но в душе остаются холодными и равнодушными», — подумал Огюст. Фантен посоветовал ему на прощание: — Смотри, чтобы хорошо поставили твою статую, это важно.

И Ренуар добавил: — Чтобы не в тени.

А Дега, за которым всегда оставалось последнее слово, заявил:

— А провалишься, так помни: мы тебя предупреждали.

II

Через несколько дней Салон одобрил «Бронзовый век»[55]. Огюст привез фигуру во Дворец промышленности, исполненный решимости добиться, чтобы ее поставили в хорошем месте. Он мечтал о просторном, светлом зале. Это совершенно необходимо, говорил он, но дать щедрых чаевых служителям не мог, и фигуру запихнули в темную заднюю комнату. Он яростно протестовал, и тогда, в отместку, ее задвинули в самый угол и поставили так высоко, что нельзя было осмотреть со всех сторон. Когда же он пожаловался, ему намекнули, что он еще легко отделался. Он совсем испугался, вспомнив рассказы о скульптурах разбитых и изуродованных, пока их экспонировали в Салоне. И пришлось смириться. Но он был подавлен, убит. Здесь обстановка была куда хуже, чем в Брюсселе.

Открытие выставки доставило ему новые волнения. Он достиг того, чего так страстно желал, но он был в отчаянии. В этой войне он очутился на ничейной земле. На его статую не обращали