Роден - Дэвид Вейс

— Тем не менее, — заверил он Огюста, чтобы показать, насколько он великодушен, — мы обязательно экспонируем «Бронзовый век», и если не будет никаких толков, то государство, возможно, его приобретет.

— Тогда почему же вы так нападали на меня, мосье Гийом? — спросил Огюст.

— Никто на вас не нападает, Роден. Сами виноваты. Ваши обнаженные фигуры столь жизненны, что вызывают эротические мысли. Вот если бы, к примеру, вы взяли семейный сюжет, или патриотическую тему, — у Гийома заблестели глаза, — или что-нибудь религиозное, как пьета, Магдалина, распятие…

— Или изобразили бы какого-нибудь святого, — прервал его Огюст.

— Вот именно, — сказал Гийом, с блаженным, затуманенным взором. — Почему бы вам, Роден, не избрать темой какого-либо святого или религиозный сюжет?

— Я последую вашему совету. Когда для этого будут основания. — Огюст резко поднялся, показывая, что беседа закончена.

Гийом кивнул и вышел, и за ним безмолвно последовали три скульптора, Буше пожал Огюсту руку и сказал на прощание:

— Я знал, что вы будете отомщены.

— Благодарю вас, мосье, вы мне очень помогли.

— «Бронзовый век» будет опять выставлен, через год самое позднее, помяните мое слово.

Огюст подождал, когда Буше уйдет, и посмотрел на «Идущего человека». Он думал: «Только вы, ваше высочество Глина, вы — моя единственная защита. Больше никто и ничто меня не защитит». Он не чувствовал себя отомщенным; он чувствовал себя усталым. Однако в предложении Гийома насчет святого было нечто достойное внимания.

Глава 22

I

Огюст раздумывал, браться ли за религиозный сюжет, а тем временем устраивался в Париже, теперь уже навсегда. Как только работы были перевезены в Париж, он вызвал Розу из Брюсселя, и они поселились в тесной квартирке на улице Сен-Жак, вместе с Папой и маленьким Огюстом, а тетя Тереза перебралась к одному из своих сыновей.

Он сам выбрал этот район: Пантеон совсем рядом, за углом, и рукой подать до Нотр-Дам, Лувра и Национальной библиотеки. В этом районе он вырос и чувствовал себя здесь дома. Ему нравилось, что рядом школа, где учится маленький Огюст, и у Папы тут старые приятели, которые, как и Папа, жили на скудную пенсию. Квартира была по средствам — что самое главное. Огюст решился на серьезный шаг — стать профессиональным скульптором, заниматься только собственной работой, пока есть деньги. Если жить экономно, им хватит на целый год.

У него еще оставалась половина Розиных денег, — после того пикника с Папой и маленьким Огюстом он экономил каждый франк. Ван Расбург поступил с ним справедливо и дал еще тысячу франков в счет его пая в деле и заверил, что дошлет еще несколько тысяч, когда продаст все их совместные работы.

И хотя Огюст знал, что Розу огорчал жалкий вид квартиры, он твердо сказал, что надо довольствоваться этим, и не стал выслушивать никаких жалоб. Ему, как и ей, очень не нравилась их спальня, но он молчал. Крытая материей софа, отпугивавшая своей жесткостью, стояла у стены напротив истертого камина из поддельного, некогда белого мрамора. Остальную меблировку тесной комнаты довершали обшарпанный комод, несколько неудобных стульев и скрипучая деревянная кровать. Но жить было можно — квартира дешевая, есть комнатка для Папы и еще одна для маленького Огюста, кухня и гостиная. Огюст же все время проводил в мастерской. Его следующий шедевр потребует еще больших усилий.

II

Ни один покупатель не стучался в его дверь, несмотря на поддержку Буше и Лекока, но они продолжали уверять, что Огюст одержал победу. Он снял мастерскую на улице Фурно, скорее похожую на сарай, но светлую и просторную, в районе улицы Вожирар, где жили многие скульпторы.

В день, когда он решил перевезти к себе из мастерской Лекока «Бронзовый век» и «Идущего человека», он застал там Буше и Лекока. Буше был возбужден, щеки пылали, глаза блестели.

— Роден, у меня замечательные новости! — воскликнул он.

— И у меня тоже, дорогой друг. Я только что снял мастерскую. На целый год.

— Прекрасно, прекрасно. Но моя новость поважнее.

— Мне принесут публичные извинения?

— Нет, куда важнее. Гийом обещал, что вашу следующую работу Салон примет без единого слова.

— Но у меня нет ничего нового. А «Бронзовый век»?

— Его примут тоже.

— Когда? — спросил Огюст. «Яблоком раздора был „Бронзовый век“, а вовсе не новая работа», — думал он.

— Года через два-три, — сказал Буше, — когда Гийом сочтет, что «Бронзовый век» не вызовет больше никакого шума, его можно будет спокойно выставить.

Огюст упрямо сказал:

— Это слишком долго.

— А когда будет готова ваша новая работа? — настаивал Буше.

— Года через два, — ответил Огюст. Он не станет выставлять ничего другого, пока не выставят «Бронзовый век».

У Буше вытянулось лицо:

— Так не скоро?

— Я еще не начинал. Не выбрал сюжет.

— Печально, очень печально, — вздохнул Буше. — Сейчас самое время говорить о вашей работе. Надо ковать железо, пока горячо. — Битва, возникшая из-за Родена, так увлекла его, что просто обидно не довести дело до победного конца. И вдруг, захваченный родившейся идеей, он оживился и с новым пылом устремился в атаку: — А как насчет «Идущего человека»? Ведь вы его, можно считать, закончили.

— Нет, — сказал Огюст. — Слишком слабы плечи, и ноги надо сделать мускулистее. Есть и другие еще не решенные проблемы. Он совсем не готов. Рабочая модель, и только.

— Но это интересная работа, — вступил в разговор Лекок, который теперь, после ухода на пенсию, в семьдесят один год, вновь вместе с Роденом переживал свои былые сражения — и снова молодел. Он был полон решимости доказать, что все работы скульпторов Школы изящных искусств — за исключением Буше — годится разве что на свалку, а кому, как не Родену, по плечу это дело. — Немного доделать, Роден, и все в порядке.

Но Огюст твердо стоял на своем. Вся эта спешка угнетала его. После опыта с импровизацией он дал себе слово никогда так не торопиться. Не поспешность, а только постоянный ритм работы приводит к созданию произведения. Ваяние — длительный процесс. День за днем мало-помалу вырисовывались черты нового детища. Огюст все больше убеждался в правильности такого подхода. Окончательное завершение требовало долгих раздумий, поисков, полной самоотдачи.

— Если будете тянуть, — нетерпеливо предупредил его Буше, — нас могут и позабыть.

Огюст почувствовал себя загнанным в тупик. Даже друзья не дают пощады.

— Вы теперь займетесь только собственной работой, не так ли? — спросил Лекок.

— Да.

Лекок продолжал:

— Тогда никак нельзя упускать возможности выставить «Идущего человека».

— А я и не хочу. Пусть сначала выставят «Бронзовый век».

Лекок устало вздохнул и сказал:

— Ну