Роден - Дэвид Вейс

— А, вот он, наш мэтр, наш дебютант! Вы все еще восхищаетесь Салоном?

Огюст промолчал. Он чувствовал себя несправедливо обиженным. Фантена и Мане не было.

Никто не мог объяснить причину их отсутствия. Никто не спросил о его неприятностях с «Бронзовым веком». Моне был молчаливым и мрачным, Писсарро — задумчивым и печальным, а Ренуар делал набросок хорошенькой, круглолицей девушки за соседним столом.

Дега, раздосадованный отсутствием внимания, разразился целой тирадой, обращаясь к Огюсту:

— Наши картины все еще считают творениями безумцев. По-прежнему рисуют на нас карикатуры в «Шаривари».

— А ты предпочел бы делать это сам, — перебил Ренуар.

Дега горячился: — Буржуа по-прежнему не желают тратить денег на наши картины. На выставке дело доходило даже до драки, а публика не просто смеется над нами, а издевается, чуть не набрасывается, и нам почти ничего не удалось продать. Того, что мы выручили, не хватило, чтобы окупить стоимость одних рам. Естественно, что наши картины теперь намеренно не допускают в Салон. Ну а ты-то чем недоволен?

Огюст не произнес ни слова, но лицо его выражало сочувствие.

— Друг мой, — продолжал еще громче Дега, — что же нам остается — с моста в Сену, и топись?

В разговор вступил Писсарро:

— Мане страшно переживает все эти нападки, а им нет конца вот уже сколько лет.

Снова вмешался Дега:

— Мане, — сказал он холодным тоном, — задумал добиться ордена Почетного легиона. Поделом ему.

— И хотя не выставлялся с нами, — сказал Писсарро, — Салон все равно его отверг.

— Мане надоели все эти скандалы, — сказал Ренуар. — Если он выставляется с нами, то, значит, Салон плохой, если он выставляется в Салоне, то тогда наш друг Дега не дает ему жизни. Стоит ему изобразить то, что он видит, как его немедленно осыпают бранью. Он больше не в силах такое выносить.

— Мане слишком слабохарактерный, — авторитетно заявил Дега.

— Наш друг Дега мнит себя не иначе как Людовиком XIV, — сказал Ренуар.

— Я придерживаюсь иного мнения, — отпарировал Дега. — Жизнь — не беспрерывный праздник, на жизненном пути нас ждут и злоба и насмешки. Мы обитаем в мире глупцов. И я не столь наивен, чтобы ждать от жизни добра. Подумать только, называют нас импрессионистами, словно это какое-то бранное, непристойное слово.

Как печально, подумал Огюст, что и его и всех нас преследуют одни неудачи. А когда он решился признаться, как он несчастлив, Дега изволил посмеяться над шумом вокруг «Бронзового века». И никто не сказал доброго слова о его работе. Он понял, что друзья презирают его за попытки добиться благоволения Салона. Возмущенный, он встал и, быстро попрощавшись, направился к двери.

— Прощай, — коротко ответил Дега. И снова принялся критиковать Мане.

Ренуар вдруг сказал:

— Постой, Роден, я пойду с тобой.

Ренуар проводил его до остановки батиньольского омнибуса и, пока поджидали, объяснил Огюсту:

— Не осуждай их. Моне сейчас особенно не везет. Жена беременна, денег нет, картины не продаются, он в ужасном положении. Мане одолжил ему денег, но это не выход, хотя Мане искренне старается помочь. А Фантен засыпает Моне никому не нужными советами. У Писсарро дела еще хуже. Скоро родится четвертый ребенок, а ни денег, ни надежд что-нибудь продать, он даже поговаривает, не бросить ли живопись. Дега очень озлоблен и клянется никогда больше не выставляться.

— А как твои дела? — спросил Огюст.

— Я продаю достаточно, чтобы не голодать. Кое-кому нравится мой колорит, — ответил Ренуар.

— Только и всего?

— А зачем обольщаться? Во всем Париже не сыщется и десятка людей, которые согласятся купить картину без благословения Салона. Большинство любителей искусства не купит и наброска за пять франков, если автор не выставляется в Салоне. Но я на эту удочку не поддаюсь, я знаю, качество работы не зависит от того, где ее выставляют. Каждый работает в меру своих сил и таланта, все остальное не имеет значения. Даже статьи на первой странице «Фигаро».

— Спасибо тебе.

— За что? — удивился Ренуар.

— За добрый совет, если только я смогу ему последовать.

— А кто сказал, что ему надо следовать? — рассмеялся Ренуар. — Я не так уж глуп, чтобы этого ожидать. — Желтый омнибус показался из-за угла, и Ренуар сказал на прощание: — Когда-нибудь я напишу твой портрет, Роден, и таким образом обеспечу тебе бессмертие.

VII

Огюст тем не менее решил не ждать, а действовать. Он пригласил Буше позавтракать, чтобы узнать, когда Салон собирается выставить «Бронзовый век».

Они встретились в кафе Тортони на Итальянском бульваре. Стоял теплый летний день, и сначала Огюст чувствовал себя отлично, сидя за мраморным столиком, выставленным на широком тротуаре, но Буше не сообщил ничего хорошего.

Он сказал:

— Я выведу их из оцепенения, но на это потребуется время.

— Сколько же еще? — Огюсту казалось, что все их усилия напрасны.

— Не могу сказать. Если мы сейчас будем слишком подталкивать Институт, это может вам сильно повредить. Они и без того слышать не могут о ваших друзьях-импрессионистах. А если вы еще будете нажимать, мы можем лишиться того, чего добились.

— Понятно. — Огюст подумал: «А чего, собственно, сумел он добиться?»

— Они не только не допускают в Салон новичков, но и старых мастеров: Милле, Делакруа, даже Курбе, хотя его-то уж, я был уверен, хотя бы после смерти признают и примут.

На Буше был элегантный цилиндр, модный сюртук, и Огюсту казалось, что в своей простой накидке и широкополой шляпе он выглядит по сравнению с ним простым рабочим. «Этот Буше, на десять лет моложе меня, утонченный, очаровательный, с манерами вельможи, обладает привлекательностью, столь необходимой для успеха, чего у меня никогда не было и не будет», — с горечью думал Роден.

— В скором времени будет проведено несколько скульптурных конкурсов, — сказал Буше. — Почему бы вам не принять участие в одном из них?

— Я не любитель конкурсов.

— А кто их любит? Но если одержите победу в одном из них, то не будете зависеть от Салона.

— Вы хотите сказать, что мне надо примириться с их равнодушием и попробовать добиться успеха в другом месте?

Буше разочарованно покачал головой:

— А вы упрямы, Роден.

Огюст смотрел на человека, который, как ему казалось, мог стать его добрым другом:

— Значит, мне больше не рассчитывать на Салон?

— Этого я не говорил. Но думаю, вам не следует всецело зависеть от их ответа.

Как объяснить Буше, что это стало для него делом чести!

— Вот если вы окажетесь победителем, они будут вынуждены немедленно принять вас