Роден - Дэвид Вейс

— Им придется подождать, — ответил Огюст.

— И сколько же? — спросил Лекок.

— Пока я не решу, как завершить эту работу. Ведь так вы меня учили, мэтр.

— Я вас учил одному — смотреть на все своими глазами.

— И я благодарен вам за это, мэтр.

— Я вам больше не учитель. — Лекок резко повернулся, отошел к окну и сердито уставился на улицу.

Огюст поспешно подошел к нему.

— Простите меня, мосье Лекок.

— За что? За то, что ученик превзошел учителя?

Огюст сказал:

— Я многим обязан вам.

— Чем же?

— Вы научили меня работать так, как велит сердце. Статуя должна расти медленно, как дерево. Процесс созидания скульптуры не короткое цветение, а долгий труд садовника. Я поторопился с «Бронзовым веком». И он получился почти что декоративным.

Буше спросил:

— А долго вы над ним работали?

— Полтора года, но я вложил в него всю душу.

— Если вы когда-либо получите государственный заказ, не ждите от них такого терпения.

— А разве мне дают заказ? — прямо спросил Огюст.

— Гийом обещал.

— Обещал что? Что они обеспечат благоприятные отзывы, продажу?

— Никто не может давать такие обещания, — сказал Буше. — И все же, если такое важное лицо, как Гийом, дает слово, что ваша следующая работа будет выставлена…

— Нет-нет, Буше, — перебил его Огюст. — Простите меня, дорогой друг, я очень благодарен вам за помощь, но я больше никогда не буду спешить.

— Спешить? — Буше был раздражен. — Дорогой Роден, неужели вы не воспользуетесь таким случаем из-за сугубо личных чувств?

Неправда, сердито подумал Огюст. Что касается «Идущего человека» или его новой работы, то чувства тут ни при чем. Все дело в «Бронзовом веке». Он взволнованно указал на статую и воскликнул:

— Какой толк в новой работе для Салона, если они не хотят экспонировать «Бронзовый век»! Я не хочу, чтобы его выставили через два, через три года, я хочу сейчас! Разумным надо быть, но дураком — нет! Не хочу я начинать все сначала. Зачем мне для них трудиться, раз они отвергают мою лучшую работу? Я отдал ей все силы без остатка, а они говорят, что она не годится. А не годится, так на большее я и не способен. Я вложил в нее себя, а вы хотите, чтобы я ждал какого-то там завтрашнего дня. Когда это будет — через тысячу лет? Мне надоело ждать. Через три года мне стукнет сорок, а кто знает, на сколько меня хватит?

— Еще на многие прекрасные произведения, я в этом уверен, — сказал Буше, потрясенный этим взрывом чувств.

— Напрасно успокаиваете, — заявил Роден. — Если я и буду еще работать, то не из-за того, что меня отвергли, а несмотря на это. Как бы там ни было, — прибавил он упрямо, — я не представлю ничего в Салон, пока не примут «Бронзовый век».

Буше беспомощно пожал плечами:

— Вы знаете, с Гийомом спорить трудно.

— Очень жаль, ничего не поделаешь, — ответил Огюст.

Он повернулся, чтобы уйти, и Лекок сказал ему вслед:

— Только не вздумайте исчезать.

А Буше добавил:

— Надеюсь, вы будете продолжать работать, несмотря ни на что.

— Попробую, — мрачно ответил Роден. Он начал давать указания двум рабочим, которые пришли перенести скульптуры в новую мастерскую. Эта обязанность была ему неприятна, но надо было проследить, чтобы каждую статую упаковали осторожно и тщательно.

III

Огюст понимал, что на одних благих намерениях далеко не уедешь. У него была мастерская, но это еще было не все. Он проводил там каждый день от восхода до захода солнца, но дело не двигалось с места. Непрерывная борьба, клевета, опутавшая со всех сторон, опустошили его. Он терзался сомнениями, утратил веру в себя. Разглядывая свои собранные вместе работы, он испытывал все большую неудовлетворенность. Как мало сделано, почти ничего! Он раздумывал о религиозном сюжете и все больше проникался этой идеей. Религиозные темы служили источником вдохновения для многих знаменитых скульпторов, и все же такие темы, как пьета, Магдалина, дева Мария, распятие Христа, казалось ему, не стоили труда. Он не мог решить, что делать, и не видел выхода. Свобода превратилась в ловушку. Сбережения быстро таяли. Недели проходили в бесплодных раздумьях; он был близок к отчаянию.

Как-то, когда он вернулся домой очень поздно и в особенно мрачном настроении после попусту потраченного дня, в гостиной его поджидала Роза. Не успел он раскурить трубку и выпить глоток вина, как, вместо того чтобы подать ему кофе, Роза заявила:

— Ты должен заняться маленьким Огюстом.

— Не сейчас ведь. Будем обедать?

— Нет, сейчас, — сказала она с неожиданной твердостью и отложила в сторону рабочую блузу Огюста, которую чинила. — Мальчик плохо учится и не слушает меня.

Огюст сделал раздраженный жест:

— В чем дело?

— Он аккуратно ходит в монастырскую школу, но не успевает. Плохо читает, и у него не ладится с письмом. Я не могу ему помочь, а ты можешь, если уделишь хоть немного времени.

— А Папа? Разве он не может его наказать?

— Папа балует. Да его и не нужно наказывать, им нужно заняться.

— Роза, — резко сказал Огюст, — я должен зарабатывать на жизнь.

— Он все вспоминает тот день, когда ты приехал, — сказала она печально.

— Мне тогда тоже было хорошо. Но, дорогая, нет времени.

— Ты не можешь уделять ему хоть день в неделю? Родному сыну?

Огюст молчал. Его это раздражало, и так сильно, что он устыдился себя. Нельзя так, но прояви он отцовские чувства, открой сыну объятья, — и он связан на всю жизнь. Подумав, он сказал:

— А если тебе попытаться завоевать его авторитет?

— Как? Я все вечера чиню твою одежду. Или стираю твои грязные блузы. — Она показала на запачканную глиной блузу, которая была на нем. — Я гожусь только на то, чтобы быть твоей служанкой.

— А где деньги, которые я дал тебе на платье? — Он совсем рассердился.

Мои деньги, подумала она про себя, но промолчала.

— Я купила зонтик, ведь это был твой подарок, да только когда мне его носить? Люди ездят на пикник или гуляют в Булонском лесу, а ты вечно занят.

— Успокойся, Роза, ты преувеличиваешь. — Он подошел к ней и поцеловал в знак прощения.

Она налила ему кофе с молоком, подала специально для него припасенные булочки и горько вздохнула.

— Ты просто устала. — Теперь, получив свой кофе, он был сама заботливость.

— Нет, — Роза снова глубоко вздохнула. И вдруг спросила:

— Огюст, за что ты ненавидишь ребенка?

— Ненавижу? — Огюст был испуган. — Ничего подобного.

— Ну не любишь. Не отрицай, сам знаешь.

— Какая чепуха. Когда он родился, я, правда, не очень ему обрадовался,