Роден - Дэвид Вейс

лепить. Он останется верен правде жизни и одновременно покажет внутреннюю сущность модели, а потом решил — ни к чему. Решение суда будет зависеть не от представленных доказательств, а от взглядов судей. Его осудили не за непристойность, а за самобытность.

Эжен Гийом, возглавлявший жюри, был строгим, напыщенным сухопарым человеком с резкими чертами лица, длинным носом, острым подбородком. Остальные, за исключением Буше, — словесные тени председателя.

— Не будем терять времени, позабудем о прошлом и взаимных обидах, — сказал Гийом. — Мы готовы, Роден.

— Благодарю вас, мосье, — сказал Огюст. — Что мне лепить?

— Выбор зависит от вас, — сказал Гийом. — Мы не ждем ничего необычного. Простой фигуры вполне достаточно.

— В стиле «Бронзового века»? — спросил Огюст.

Гийом замялся и сказал:

— Мы не ждем от вас шедевра.

— Почему же нет? — спросил Огюст. — Я полтора года работал над «Бронзовым веком». А на шедевр хватит и часа.

Гийом покраснел, резко заметил:

— Я пришел сюда только по просьбе Буше. — И остальные послушно закивали головами, кроме Буше, который знаком предложил Огюсту начинать.

— Да-да, — сказал Огюст, обращаясь скорее к себе, чем к другим. — Я вылеплю торс еще более реалистичный, чем «Бронзовый век».

Буше усадил Гийома в кресло, к которому тот словно прирос. Остальные тоже застыли в неподвижности.

Впервые за много лет Огюст импровизировал. Он представил, что перед ним стоит Лекок, но Лекок слишком стар; у Буше были легкие, изящные движения, но в нем отсутствовал всякий драматизм; затем вспомнил итальянца Пеппино, который держался с абсолютной непринужденностью и обладал таким поразительным ритмом движений. Он начал уверенно лепить, ясно, до мельчайших подробностей представляя себе походку Пеппино, несмотря на все разделяющие их годы. Поставил торс на каркас, и, по мере того как фигура обретала жизненность, им овладевало все большее вдохновение. Сделал торс пошире, посильнее, более мускулистым, но по-прежнему пока лишенным пола.

Буше любовался легкостью, с которой работал Огюст, казалось, воображение скульптора само, без всякой помощи создавало фигуру. В этом торсе не было ничего отвлеченного, и его реалистичность была по-своему индивидуальной. Огюст не брал сразу много глины, как делали другие скульпторы. Он работал спокойно, сосредоточенно и с такой свободой, что Буше был поражен. Роден властвовал над материалом.

Огюст, лепивший с несвойственной ему торопливостью, совсем забыл об их присутствии. Он сильно подчеркнул бедра — пусть это дьявол, но обуздавший себя, сдержанный, корректный. Порыв творчества увлек его, он хотел создать нечто необычное. Исчезло чувство ненужности, пустоты, обреченности. Он думал о том, что на земле жили такие люди, как Микеланджело, и такие, как Донателло, а еще и такие, от которых не осталось следа.

Теперь он лепил ноги. Он выдвинул одну вперед, подчеркнул мышцы живота, и от этого изменилось движение ноги. Каркас казался ему человеческим скелетом, он слышал за спиной тяжелое дыхание Гийома. «Этот Гийом, — думал он, — конечно, хочет, чтобы я не выдержал экзамена. Если Гийом не верит словам — пусть поверит рукам». Он потерял счет времени, когда начал лепить спину, работал как одержимый.

С благодарностью вспомнил он о Бельгии, где получил такую практику. Закончив ноги, остановился. Прошло уже несколько часов, но Огюст понятия не имел, долго ли работал. Он испытывал чисто физическое удовлетворение. Он был на седьмом небе.

Строгое лицо Гийома вытянулось, и он спросил:

— Без головы?

Огюст кивнул.

— И без рук?

Буше с раздражением воскликнул:

— Разве Венере Милосской нужны руки?

Внезапно Огюста осенило: а главное! Не обращая на них внимания, он быстро добавил пенис. Пусть попробуют сказать, что это гермафродит.

— Женский торс лепить куда проще, но только у мужчины может быть такая походка, — объявил он.

— Вы все закончили? — спросил Гийом. У фигуры по-прежнему не было ни головы, ни рук.

— Она закончена, если вы испытываете желание прикоснуться к ней, — сказал Огюст.

— Прикоснуться к мужчине? — ужаснулся Гийом.

Огюст сказал:

— С женщиной это было бы вам понятней.

— И все-таки, — настаивал Гийом, — вы действительно считаете работу законченной?

— Как импровизацию — да, — сказал Огюст. — А как серьезную работу, конечно, нет. Разве можно создать нечто достойное за один прием или даже за десять?

— Но вы прямо одержимы обнаженной натурой, — сказал Гийом.

— Основа искусства — человеческое тело, — ответил Огюст. — Бернини взял обнаженную мужскую фигуру для украшения дверей во дворце. Микеланджело всю Сикстинскую капеллу расписал обнаженными мужскими телами. А еще есть работы Тициана, Рубенса, Боттичелли. Вам случалось их видеть, мосье Гийом?

Гийом был оскорблен, но Буше смотрел на фигуру и думал о том, что Роден прав. Настоящий человек, он дышит жизнью, он реален и грубо правдив. Импровизация, выдумка… Роден пошел куда дальше — Роден создал человеческое тело в быстром, целеустремленном движении. Буше был потрясен выразительностью движения. Он сказал:

— Техническое мастерство исполнения этой фигуры столь очевидно, что смешно ставить его под сомнение.

— Я согласен, он умеет импровизировать. Но… — сказал Гийом.

— В чем же дело? — спросил Буше.

— В этой фигуре нет чувства покоя, — сказал Гийом.

— В природе не существует такой вещи, как покой, даже в смерти его нет, — ответил Огюст. — Даже разложение трупа само по себе — форма движения. Все на свете находится в движении: вселенная, природа, мы сами. Даже когда спим, у нас бьется сердце, кровь бежит по жилам, а мозг бодрствует в сновидениях.

— Как вы назовете эту фигуру? — спросил Гийом.

— «Идущий человек». А как с обвинениями против «Бронзового века»?

— Мы вас никогда ни в чем не обвиняли. Просто решили убрать из Салона вашу работу, потому что она вызывала беспорядок.

Огюст сжал кулаки. Он готов был задушить этого Гийома; остальные, за исключением Буше, не произнесли ни слова. Тогда он спросил, устремив уничтожающий взгляд на Гийома:

— Так как же, мосье, пользовался я слепком или нет?

Гийом ответил с полным сознанием своей правоты:

— Я же сказал вам, Роден, что мы никогда вас в этом не обвиняли. Шум подняли газеты. И сейчас мы хотим избежать шумихи. Это расследование мы будем держать в секрете.

— А как насчет моей запачканной, погубленной репутации?

— Мы выставим вашу скульптуру в свое время.

— А когда оно наступит?

Гийом пожал плечами.

— Через десять лет? Через сто?

— Я двумя руками проголосую за то, чтобы обе эти работы — «Бронзовый век» и «Идущий человек» — были немедленно выставлены в Салоне. Это мы потеряли всякую связь с жизнью, а не вы, уважаемый мэтр Роден, — сказал Буше.

Огюст покраснел, словно такая похвала была незаслуженной.

Гийом повторил, что их решение должно оставаться в тайне и что французская республика не должна быть связана какими-то определенными обязательствами насчет