Роден - Дэвид Вейс

Министерство изящных искусств, но все зависит только от Эжена Гийома[57]. Он возглавляет Школу изящных искусств и один из самых видных членов Института и Французской Академии. Образец академического живописца, он набит всякими патриотическими условностями, вообразил себя Торквемадой и полон решимости уничтожить все еретические течения в искусстве.

— А я еретик?

— Он может подумать, что да.

— Тогда зачем протестовать?

— Привлечь еще больше внимания.

— А мой «Бронзовый век»? Что с ним будет?

— Не все художники и скульпторы в мире с Салоном. Я не имею в виду Дега и Моне, которые слишком самостоятельны по своей природе, чтобы кому-то подчиняться. Так вот, мой друг, хотите вы пользоваться моей мастерской?

Огюст кивнул и стал было благодарить учителя, но Лекок не слушал. Лекок следил, как служители обращаются с «Бронзовым веком».

— Черт возьми, вы что, не понимаете, что имеете дело с подлинным произведением искусства?

IV

Уверенность Лекока ободрила Огюста, и он обратился с протестом к помощнику министра в Министерство изящных искусств. Тот направил его в Институт, в подчинении которого находился Салон. Затем последовала долгая переписка, в ходе которой Эжен Гийом от имени Института посоветовал Огюсту сделать слепки и снимки с натурщика, служившего моделью, и направить их на рассмотрение в Институт. И хотя Нейт сфотографировался в Брюсселе и писал Огюсту о готовности приехать в Париж и лично выступить в его защиту, но, испугавшись скандала, сообщил, что приехать не может — начальник не дает отпуск.

Наконец слепки и фотографии прибыли в Париж. Огюст немедленно доставил их Эжену Гийому, но его известили, что уже поздно: Салон 1877 года закрывался. Всякая необходимость ознакомления со слепками и фотографиями отпала.

Огюст вновь подал протест помощнику министра, и тот заверил его, что справедливость восторжествует. Помощник министра назначил комитет под председательством Эжена Гийома в составе членов того самого жюри, которое приняло решение убрать «Бронзовый век» с выставки, и спустя месяц они сделали следующее публичное заявление: «Члены комитета не убеждены в том, что мосье Огюст Роден пользовался слепками при работе над скульптурой „Бронзовый век“».

Какой изумительный образчик лицемерия, — подумал Огюст. — Ни слова о том, чтобы вновь выставить статую или принести извинения автору. Лекок предоставил ему в полное распоряжение мастерскую, а он потерял всякое желание работать. Стоит ли приниматься за новое, раз от «Бронзового века» один позор! Он узнал, что жюри Салона с особой похвалой отозвалось о портретном бюсте Викториена Сарду[58], исполненном мадемуазель Сарой Бернар.

V

Подавленный всем этим, Огюст не соглашался встретиться с художниками, которые хотели с ним познакомиться. Но Лекок настаивал, и встреча была назначена на воскресенье, в мастерской Лекока.

Огюст пришел в мастерскую пораньше в надежде поработать до их прихода, чтобы не потерять зря целый день, но все валилось из рук. Он не мог заставить себя работать. Наступили полный упадок сил, смертельная усталость. Мечты разлетелись в прах. Он попытался проникнуть глубже, отойти от простого подражания натуре, и был заклеймен. Он понял, что плоть мертва без чувства, а чувства — без плоти, но попытка передать это окончилась провалом.

Огюст стоял у окна, смотрел на Сену, на лавчонки букинистов на набережной и думал, что весна пришла в самый разгар борьбы с Салоном, и он не заметил ее прихода, хотя так любит природу… как вдруг дверь отворилась, и Лекок ввел трех незнакомцев. Лекок был в самом лучшем расположении духа. Он представил Огюсту Стефана Малларме, Эжена Каррьера и Альфреда Буше[59].

Малларме был худощавым, стройным, с тонким выразительным лицом, самый старший из троих, примерно одного возраста с Огюстом; Каррьер — моложе, с массивной головой, высоким лбом и пышными висячими усами; Буше, самый младший, — с резкими чертами лица и очень красивый, как отметил про себя Огюст, держался вельможей, но при этом был полон обаяния.

— Это члены комитета в защиту «Бронзового века», — пояснил Лекок.

— Комитета? — Огюст почувствовал раздражение. — Я сыт по горло комитетами, с меня хватает и жюри Салона.

Каррьер мягко заметил:

— Мы восхищены «Бронзовым веком». Мы считаем, что Институт был к вам несправедлив.

— Вы скульптор?

— Я художник.

— Я скульптор, а Малларме поэт, — сказал Буше.

— И еще школьный учитель, — добавил Малларме. — Но идея нашего посещения принадлежит Буше. Когда он узнал, что нам понравилась ваша скульптура и мы считаем весь этот шум глупым, он уговорил нас познакомиться с вами.

— Но почему? — недоверчиво спросил Огюст.

— Возможно, потому, мой друг, — сказал Лекок с притворной строгостью, — что Альфред Буше считается одним из ведущих молодых академических скульпторов. Он с отличием закончил Школу изящных искусств, был удостоен Римской премии и наград Салона. Он несомненный преемник Гийома. И кроме того, талантливый, самостоятельный скульптор.

Буше сказал:

— Благодарю вас, мэтр, но все гораздо проще. Каковы бы ни были мои недостатки как скульптора, я слишком предан ваянию, чтобы не распознать подлинного произведения искусства, когда его вижу.

— И у вас нет духа соперничества? — подозрительно спросил Огюст, боясь поверить, что его работы могут искренне нравиться своему брату-скульптору.

— Роден, мы предвидим, что вы сочтете такое предложение оскорблением, но если бы вы обратились в Салон с просьбой проэкзаменовать вас, это помогло бы, — ответил Буше.

— Экзамен? — Огюст готов был взорваться.

Буше продолжал:

— Если вам удастся создать что-то в присутствии жюри, то обвинение в том, что вы пользовались слепком, будет опровергнуто.

Огюст молчал. Еще одно унижение.

— Нам очень понравилась ваша статуя, — мягко сказал Каррьер.

Малларме любезно прибавил:

— Именно поэтому мы и пришли.

Огюст поверил им.

— Но экзаменоваться! — воскликнул он. — Ведь я не студент. — Такое неожиданное предложение было для него совсем неприемлемым, если не сказать более. — Это…

— Несправедливо, — закончил за него Буше. — Согласны. Но мы считаем еще более несправедливым, чтобы ложь о слепках осталась неопровергнутой.

Огюст подумал о том, сколько огорчений принес ему «Бронзовый век». Унизили, оболгали, с позором изгнали. Он похудел, одежда висела на нем мешком. Но, может, уж доиграть эту печальную комедию до печального конца. К тому же он был так тронут их поддержкой.

— Я последую совету мэтра Лекока, — сказал Огюст.

Лекок заметил:

— Я бы лично на это не пошел, но на вашем месте возблагодарил бы небо за такую возможность.

— Я буду в составе жюри, — сказал Буше. — И помните, Роден, на этот раз вас будут судить со всей объективностью.

VI

Огюст уже ожидал, когда прибыли пять скульпторов — состав жюри. После разговора с Буше прошла неделя, и он много думал о том, кого и как ему