Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Иногда по глухоте – она из кокетства старается скрывать ее, – не расслышав, о чем спрашивают, отвечает:

– А я не согласна!..

И чаще всего ее ответ производит магическое действие.

Так, например, молодой поэт, робея и смущаясь, задает ей вопрос:

– Зинаида Николаевна, вы читали мои стихи в “Звене”?

И она роняет капризно-кокетливо:

– Нет. Я не согласна».

Можно предположить, что антибунинские тексты появились как ответ на пожелание Мережковского и Гиппиус «политически актуализировать» содержание «Чисел». Руководство журнала с живостью откликнулось, организовав целый блок материалов. Как и в случае с Набоковым, удалось провернуть трюк с присутствием самого объекта осмеяния на страницах журнала. Во всех смыслах номер взбодрил публику, которая с удовольствием обсуждала ударные публикации журнала. Возникает политическая тема и в четвертом номере. Наверное, по замыслу семейства Мережковских, «парижская нота» должна была окрепнуть, слиться с другими нотами и весь мир огласил бы тогда «парижско-политический аккорд». Себя Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна видели в привычной роли дирижеров и авторов партитуры. Однако в момент их явного торжества Ирма Владимировна де Манциарли поняла, что ее элементарно, арифметически понятным способом используют. С редкой для мистически одаренных личностей решительностью она отказалась от финансирования журнала. Четвертый номер – последний выпуск «Чисел», имевший двух редакторов. Перед инициативной группой – Оцупом, Ивановым и Адамовичем стал вопрос: где найти следующего благодетеля…

Фигура Александра Павловича Бурова настолько выразительна и оригинальна, что о нем нельзя не рассказать в деталях. Он родился в 1876 году в Подольской губернии. Настоящая его фамилия Бурд. Будучи выходцем из еврейской среды, Буров не так часто вспоминал о своем происхождении. Одно из свидетельств – послевоенное письмо к Сергею Маковскому:

«…Родился я, как привычно говорят, в честной, но очень бедной семье. Отец мой тоже владел двумя ногами, но одна была короче другой… и служил он в каком-то несчастном полумрачном магазинчике – галоши продавал, – и каждую пятницу радостно маятником “бежал”, подпрыгивая, на минутку домой, и все мы (9 человек) из окна, ожидая, видели его прыгающим и радостно помахивающим одной рукой, в которой солнечно развевались шесть рублей полученного им жалованья за неделю. И были мы “сыты” всю целую неделю до следующей пятницы. […] А я, не достигая еще стола (из-за малой пищи), в возрасте 12 лет так же, как и мой дорогой несчастный отец, уже стал зарабатывать: первоначальной грамоте, три раза в неделю, обучал я дочку соседа, который торговал рыбой и молочными продуктами. И денег (3 рубля в месяц) получал я только рыбой и творогом. И никогда никто не ел таких вкусных пирогов, мамочкой моей, и поныне слезно любимой мамочкой, изготовленных!»

Нужно признать, что этот отрывок из письма Бурова выгодно выделяется на фоне его официального «признанного творчества». Бессознательно, но точно он копирует приемы честной еврейской прозы начала века: от Шолом-Алейхема до Семена Юшкевича. Дореволюционная карьера Бурова сочетала в себе труд инженера-кораблестроителя и драматурга. О своем литературном дебюте Буров рассказывает в том же письме Маковскому:

«В ноябре 60 лет назад моя первая оригинальная драма поставлена была в Одесском городском театре известной актрисой ГОЛУБЕВОЙ (женой златоуста московского Малянтовича), а через год в другом известном театре, в Киеве, театре Соловцова та же пьеса (“ЧЕМ ЖИТЬ”) поставлена была известнейшим тогда артистом Евг. Яков. НЕДЕЛЬНЫМ в свой бенефис. Сегодня я бы ее… сжег.

А пятьдесят лет назад первая моя повесть “Гимн безумию” появилась не то в “Одесских новостях”, не то в известном журнале “Театр и искусство” в Петербурге – трудно мне в полности припомнить».

Под именем Бурд-Восходов написано не менее двадцати пьес, большинство из которых ставились на сценах провинциальных театров. Нацеленность на успех предполагала известную свободу в выборе методов и средств достижения результата. Так, пользуясь популярностью Горького, он без разрешения писателя пишет пьесу «Фома Гордеев и Маякин» (1901) по мотивам прогремевшего романа. Пьеса и ее постановка на сцене нижегородского театра 21 декабря 1901 года стали первой драматургической адаптацией Горького. Пьесу дружно обругали все, но тем не менее она широко прошла, собрав неплохую кассу, ответив тем самым на вопрос, заданный драматургом в другой своей сценической вещи «Чем жить?» (1902). Жить было чем. Драматург обладал недюжинной способностью приспосабливать к сцене вещи, внешне далекие от драматургического звучания. Свидетельством тому выступает «Живое слово», написанное по мотивам очерка Игната Потапенко (1902). В то же время Бурд-Восходов имел явную склонность к некоторым вывертам, о чем свидетельствует пьеса «Новое искусство. Тонкая комедия в одном бездействии» (1910).

Уже тогда молодой драматург отличался раскованностью и напором в общении, не стеснялся публично заявлять о своих правах и претензиях, которые имели характер более финансовый, чем творческий. Например, в «Открытом письме г. начальнику Главного Управления по делам печати», помещенном в журнале «Театр и искусство» в 1906 году, Бурд-Восходов озвучивает двенадцать вопросов по поводу бесчинств цензуры:

«Почему переводы мои и оригинальные пьесы, поступившие в цензуру раньше других, выпускались позже на несколько месяцев, когда цена им на театральной бирже равнялась нулю?»

В двенадцати пунктах письма перечисляется столько пьес, что возникает невольное сочувствие к цензорам, вынужденным уделять немалое время рассмотрению и оценке творчества драматурга. Журнал разместил послание с пометкой извинительного характера:

«Настоящее “обращение” к А. П. Бельгарду мы получили при письме следующего содержания: «м. г. редактор! Настоящее мое письмо должно быть безусловно помещено на страницах Вашего уважаемого журнала, обязанного принимать близко к сердцу страдания русских драматических авторов…”»

Октябрьскую революцию Бурд-Восходов не принял и в начале 1919 года бежал за границу. Первые годы в эмиграции он занимался в основном инженерной работой, а потом и бизнесом, добившись в этом значительных успехов. Состояние позволило ему вернуться к своей страсти – литературе. Но теперь Буров желал быть не просто и не только выдающимся писателем. Он желал лично определять течение русской литературы как таковой. С этой целью он провел ее генеральный смотр. Понятно, что сначала Буров нацелился на признанных эмигрантских авторов. Он предлагает Бунину издавать журнал. На это заманчивое предложение будущий лауреат Нобелевской премии отвечает в письме от 27 февраля 1931 года вежливым отказом, сдобрив его похвалой творчеству Бурова, что свидетельствует о том, что ему хорошо было известно о финансовом благополучии автора книг «А Марианна тоже хохотала», «Его действительно последняя любовь», «Хризантемы и фильдекосовые чулки»:

«Многоуважаемый Александр Павлович,

Очень благодарю Вас за любезное письмо и за все, что Вы прислали мне. Желаю успеха Вашему журналу, но боюсь, что ничем не смогу быть